Shalfey северный роман. Глава 36

    Глава 36


  В этот день Ирсен скинула Марту фото, где в черном обтягивающем трико позировала в шелковом «гамаке» на занятии аэройогой.

  «Смотри, а мне вот что помогает!» — подписала снимок.

  Выглядело это неплохо. «Мне бы такое тоже помогло», — почти вслух подумал Март.

  — Ничего так, — скромно прокомментировал, разглядывая Ирсен, которая зависла в йогическом гамаке в позе грациозной «ласточки».

  Это было красиво. И неожиданно.

  — Коза Анна выложила в соцсеть! Да я и висеть заколебалась, пока она свой телефон настраивала! — радостно поругиваясь на подругу-инструктора, комментировала она событие. — Ты когда в деревню?

  В деревню Март планировал выдвинуться на следующей неделе, но, возможно, уже и на выходных. Как обычно, сам не знал этого наверняка. «Как пойдет». Лежка вроде бы заканчивалась, но, кто знает…

  — И надолго?

  Это тоже было непредсказуемо.

  — Тебя будет нахватать, — прислала Ирсен. Но тут же поправилась: — Не хватать.

  — Нахватай с запасом, — улыбнулся Март. И — призадумался: «Меня будет не хватать…»

  Останься он в городе и книгу он вряд ли скоро начнет, не хотелось бы затягивать еще больше. С другой стороны, в городе можно продолжать общаться с Ирсен, не перенося общение в смартфон, к которому в те времена Март еще не привык. «И это обтягивающее черное трико… И стройные ножки… И йога… И гамак, охвативший упругие бедра зеленой шелковой змеей… И гордо откинутая назад, улыбающаяся красивая головка, и светящийся взгляд… И натянутая в сильном прогибе, упрямая, почти девичья грудь. Меня будет не хватать…»

  — Знаешь, что я думаю про свои недомогания… — начал Март по прошествии двух часов, с трудом направляя мысли в привычное русло, вновь оторвавшись от фото, на которое засматривался периодически — и которое нравилось ему все больше и больше. — Не было бы их, был бы какой-нибудь бизнес, — продолжил он мысль, которую передумал в одиночестве уже тысячу тысяч раз, — дом в деревне был бы — не деревянный, а кирпичный, и была бы дорогая машина… И я сам был бы не хуже многих других — и мое маленькое эго было бы этим удовлетворено. Может быть и жена была бы… Но не было бы стихов. Не было бы Поэмы. Не было бы материала и повода для написания «Шалфея». Да и с тобой мы бы так тоже не разговаривали.

  Март опять посмотрел на снимок, который сохранил на рабочем столе, и в котором угадывалcя теперь некий неявный подсмысл («Но может и явный?»), намек («Или послание?»), или даже приглашение к чему-то большему.

  — Да, может быть такого тебя не было бы… — согласилась Ирсен. — Но это не повод не сходить на обследование! — тут же вытряхнула она Марта из гамака обратно на землю.

  — Все лучшее чаще всего рождается в страдании, — задвинул он еще одну, тоже тысячу раз передуманную идею, вновь взглянув на фото и на черное трико, что идеально подчеркивало красивые женские изгибы. — Напишу «Шалфея» — и схожу, — пообещал страдалец. — А может быть, книга меня вылечит… Я как будто живу на вдохе, — попытался он вербализировать интегральное ощущение собственного существования все последние годы. — А «Шалфей», надеюсь, станет выдохом.

  — Ну и что с тобой делать… — загрустила Ирсен. — Ты сейчас не думай об этом, ты пиши. А потом разберешься.

  Так Март и собирался поступить. Но «не думать» он все равно не мог. И снова посмотрел на снимок.

  — …А ты знаешь, много людей было бы счастливо, если бы у тебя не было твоих недомоганий, со всеми вытекающими, — чуть позже прислали ему вдогонку. — Но это неважно, — почему-то заключили вослед.

  — Я знаю, мне жаль, — ответно заключил он.

  — Чего тебе жаль?

  — Жаль, что из-за этого еще кому-то бывает нехорошо.

  — Это же ожидания других людей, не твои!

  — Все равно, я же чувствую.

  — …Есть такие люди… — как бы в задумчивости продолжала Ирсен. — Они обладают даром… Может быть, не даром, а проклятьем, смотря как посмотреть, конечно. Но по-другому они не могут: окружающим с ними тяжело, но и без них невозможно…

  — Ничего такой комплимент, — хмыкнув, Март вежливо улыбнулся.

  — Это констатация факта.

  Ирсен больше ему не улыбалась.

  Однако этим вечером, отлежавшись — и, кажется, окончательно приходя в себя и наконец-то поправившись, насмотревшись, видимо, на исцеляющее фото в шелковом гамаке, Март сел наконец за своего «Шалфея». Но к прозаическому тексту в этот вечер так и не приступил, поскольку, просматривая свой старый цифровой архив, с целью выяснить, с чего бы вообще можно было бы ему начать и от чего можно было бы в этом деле отталкиваться, наткнулся на небольшую поэмку, которую когда-то начал, набросав пару десятков неровных строф, но, позабыв о ней, так и не завершил.

  И решено было эту поэму сперва слегка подредактировать, возможно, даже и не слегка, возможно, даже и дописать, ибо напрягла она Марта многолетней своей незавершенностью, хотя тема была не вполне актуальна уже даже и по тем временам. «Но, пока вопрос не закрыт, браться за новое бессмысленно, покоя мне все равно не будет», — со знанием дела предрешил он. К тому же, это был вполне законный повод отложить работу над книгой еще на несколько, свободных от воспоминаний, дней. И упрекать себя за это Март точно не стал бы. «Да и никто другой, уверен, тоже», — уверял он себя, ибо говорилось в поэме о войне, о войне в Чечне, говорилось о ней тяжело, называлась поэма, соответственно, «Война» (еще позволительное по тем временам слово), а под «кем-то другим» подразумевалась, разумеется, Ирсен.

  Просидев до шести утра, но так ничего путного с поэмой не совершив, поспав, но не выспавшись, однако все же передохнув, но даже не перекусив, радостный и воодушевленный от того, что лежка его наконец закончилась, Март сел за письменный стол и включил компьютер. Перед ним снова повисла девушка в зеленом шелковом гамаке, в черном обтягивающем трико и с белоснежной улыбкой на лучезарном лице. Физиономия Марта расплылась в ответной улыбке.

  Так Март девушке об этом и сообщил.

  Девушка расцвела — и дала «добро» на поэму!

  Что и требовалось.

  Изначально, текста в поэме было всего на пару страниц, даже меньше. И весь день Март просидел над непослушными строфами, буквально выдавливая из себя новые — и правя старые, которые почему-то никак не мог удачно взаиморасположить. Никогда еще так трудно Марту это не давалось. И весь день он снова и снова возвращался мыслями к Ирсен, к вчерашнему фото в гамаке, что «охватил упругие бедра зеленой шелковой змеей», к обтягивающему трико, к красивым женским изгибам — и к своим сомнениям, которые испытывал уже не первый (и далеко не последний) день.

  — Мне вот, знаешь, что еще подумалось… — начал он, немного рассказав о сложностях работы с поэмой, но — взяв паузу, сомневаясь, все же, продолжать дальше или нет. И, поколебавшись еще с минуту, но все же решившись, словно клещами вытягивая из себя трудные, инородным телом засевшие в душу слова, откровенно и лаконически вопросил: — Не слишком ли мы становимся близки? — И сразу прибавил: — Я-то ладно, я привык к разочарованиям и потерям, — (несколько самонадеянно). — И вроде как завязал со всем этим, — (напомнил о своем целибате). — Но тебе не будет ли это неполезно и тяжело в перспективе? — (несколько обеспокоенно будущим). — Да и из уважения к твоему мужу и ко всей твоей семье не стоит ли нам попридержать коней? — (деликатнейше предложил). — Что думаешь? — спросил. — Или я нагнетаю и преувеличиваю риски? — переспросил с сомнением. — Но я за тебя переживаю… — (искреннейше приобщил). — Однако, если тебе нужен шкаф, в который можно спрятаться и в котором можно прийти в себя, — Март который раз улыбнулся этой уютной мысли, — я к твоим услугам. — И он улыбнулся опять, оставив в конце необходимое свободное пространство для обоюдного маневра, и — дабы не спровоцировать свою собеседницу одним неосторожным, ортодоксально-супружеским махом обрубить все сомнительные концы.

  Не хотелось Марту так сразу ее потерять, да и не сразу — тоже. Однако самому «попридерживать» коней ему тоже совсем не хотелось, но кони эти, чувствовал он, могли понести, увлекая его в неизвестность, обещая воздух и солнце, и свежий ветер — и, кажется, очень много ветра, и новых чувств, и мыслей, и смыслов, и дум, и новых сомнений, обещая, быть может, даже какую-то новую жизнь! Но он должен был озвучить и возможные риски. Пусть призрачные… Пусть наивные… Пусть фантастические… Озвучить которые он был обязан, потому что кони эти, он чувствовал, могли понести не только его, а пострадать от этого могли другие, совершенно невинные люди, — и люди для Марта совсем, совсем не чужие.

  — Хороший вопрос задал, — оценила Ирсен. — Отвечу, когда найду достаточно времени. Сейчас подруга придет, у нее любовный треугольник! Видимо, ночь насмарку… — вроде как загрустила она.

  — Вот и хорошо, — согласился Март. — Заодно и поэмищу мою прочитаешь. Я ее вроде уже причесал почти, более-менее.

  — У меня еще муж и дети! — вдруг взбунтовалась Ирсен. — Тимка еще не спит, Элджей с Кокси чего-то перетирают на кухне, видимо, она у нас надолго… Ну, это как обычно! А к восьми утра мне к бабушке! Жизнь бьет ключом, только успевай отбиваться! Со свояченицей еще разругалась! Дядю послала в далекое эротичное приключение! Первого декабря с девочками идем гулять, второго на митинг! Что-то еще было, я и не помню… Я тебе еще не надоела?

  — И Остапа понесло… — улыбнулся Март. — Не-не, давай еще! — попросил, тут же спохватившись, поскольку это ему даже понравилось, читать про ее повседневность.

  — Остап на грани! — рассерженно предупредила Ирсен.

  — Чего это ты со всеми ругаешься? Критические дни? — попытался он обшутить.

  — Нет! Достали! Я могу долго терпеть, но, видимо, это край!

  — Шкаф открыт, — предложил Март обоюдоприятную альтернативу.

  — Я знаю, — улыбнулись в ответ.

  — Залезай тогда. Выспишься, сколько захочешь. Утром шкаф тебе завтрак приготовит (помоет яблок). А потом гулять отведет. Красота…

  — Хороший сон, — улыбнулась Ирсен. — Знаешь, чего я сейчас больше всего не хочу…

  — Знаю! — не дожидаясь негативного продолжения, вставил Март. — Ты не хочешь не хотеть! — попытался он погасить, с намеком, выбивая клин клином. — Да ведь? — пришлось переспросить, поскольку на другом конце вроде как подзависли.

  — Ну… так наверное, — неуверенное в ответ.

  И она опять ему улыбнулась.

  Ночью Ирсен не спалось.

  Март ночью в сеть больше не выходил, занимаясь до утра поэмой, в уверенности, что Ирсен тоже удалилась из сети до следующего дня.

  — Ну и где твоя поэма?! — возмущалась она уже поздней ночью, спровадив наконец восвояси гостившую у нее «сумасшедшую блондинку» — Кокси, с ее любовным треугольником. — Конечно! Лучше в начале пятого почитать статейки Познера… Ну и чего вы все спите! — продолжала она возмущаться в четыре тридцать. — «Чем мы счастливее, тем меньше времени на сон нам нужно…» — цитировала Ирсен в пять. — Так вот, в чем дело! — делала открытие в шестом.

  И, многословно напоследок зевнув, уснула в седьмом часу, так никого и не дождавшись, но, чтобы вскоре проснувшись, поехать к лежачей бабушке, не разменяв и девятый час.

  Март тоже лег уже под утро, однако поэму этой ночью так и не завершил. Поэтому показывать пока было нечего.

  Начинался уикенд.

  — У меня ощущение, что по мне танк проехал! Буду сегодня злой! — предупредила Ирсен утром.

  — …Тогда тебя лучше не трогать, — логически завершил Март, часам к одиннадцати более-менее выспавшись.

  — На сегодня — это лучший вариант, — согласилась она.

  Но вечером сама ему написала:
  — Ты знаешь, я сегодня была у бабушки… И что-то как-то на меня накатило (ну там понятно все), и я тебе написала — ты ведь тут (я удалила потом сообщение за ненадобностью). И этого было достаточно! Даже то, что тебя не было онлайн — это было не важно! Важно было твое присутствие! Именно вот так, не видя, а просто ощущая — это именно та поддержка, которая мне была нужна! Мне не нужно было, чтоб мне заглядывали в глаза, говорили какие-то слова, жалели и так далее… Но я была не одна! И вчера, когда я начала писать о том, чего бы я не хотела… Так вот, когда «это» уже случится, я больше всего не хочу видеть родню и всю эту фальшь! Спасибо тебе за твое присутствие. Не пиши пока ничего, мы сейчас у твоих. Потом Кокси опять придет… Сил на нее нет конечно… Очень хочется спать…

  Была суббота. Март не появлялся в сети весь день, уехав с сыном в деревню «прогуливать кошку». И прочитал послание Ирсен, вернувшись в город лишь к полуночи.

  — Сегодня тебя, наверное, уже не стоит ждать… — начал он в ответ. И немного подождал.

  Ирсен в сеть не выходила.

  — …да и «сегодня» — это уже завтра, в общем-то, — продолжил он. — Знаешь, я днем хотел написать тебе примерно то же самое, что и ты написала мне, — сам тому удивляясь, признался он. — Но решил тебя не беспокоить, не отвлекать. Хотел написать, что, несмотря на то, что тебя переехал танк и, несмотря на то, что тебя сегодня лучше не трогать, мне от нашего общения (даже при его отсутствии) было тепло и хорошо…

  Ирсен отсыпалась.

  Подождав еще немного, Март тоже угомонился.

  — То есть, ты в деревню пока не заезжаешь?! — обрадовалась она утром.

  Март подтвердил.

  Переезд снова откладывался, поскольку не все еще городские дела были завершены. Да и не отпускала Марта поэма, которая шла тяжело, со скрипом, с пробуксовками, поэтому получалось все очень топорно. Исправляя или добавляя что-либо с вечера, Март не мог это наутро читать, испытывая иной раз отвращение к вновь написанному. И казалось ему тогда, что заново придется переписывать вообще все! За исключением, разве, нескольких последних строчек, благодаря которым, собственно, поэма когда-то и началась. «В общем, придется, видимо, переносить все на бумагу и делать это "от руки"», — почти отчаявшись, решил он, в очередной раз убедившись, что с рифмами способен работать только «вживую».

  — Но так не хочется… — пожаловался он Ирсен.

  — Обломова включаешь? — усмехнулась она.

  Отвергнув неуместное сравнение, минут через пять Март отправил ей краткую аннотацию произведения, сопроводив ее последними строфами, в которых была развязка.

  — Почему ты взял эту тему? — поинтересовалась она.

  — Я ничего не брал, — открестился он, — оно само как-то приходит, — объяснил как мог. — Да и вообще мне не сильно нравится всем этим заниматься… Ну и на фоне всего этого, не очень-то веселого, хотя бы с тобой пошутить, — прибавил он, как бы оправдывая этим свой, далеко не всегда искрометный юмор, понятный иной раз, очевидно, только ему.

  — А как возникает? — допытывалась Ирсен.

  — Как возникает… — Март задумался, припоминая. — Стоишь в душе, и — бац, пришло! И записываешь на стекле карандашом, — вспомнил, как начиналась поэма и приходили многие его стихи. — Или во время любого занятия так же. Бывает, записываешь на полу, — припомнил, как карябал на ламинате во время лежки, когда не мог вставать, но имел под рукой карандаш на подобный случай. — Главное — успеть записать и не забыть! Это как сон. И, слово за слово, появляется история, мысль или идея, оформленная в стих, о которых не подозревал и которые даже не собирался придумывать. Приходит обычно фраза или словосочетание, а дальше уже само раскручивается. И на фоне этого — все остальное теряет смысл и важность. Так и живем…

  — Хм… Даже не знаю, что и ответить. Дар это или проклятие?

  — Думаю, и то, и другое. С одной стороны, вся жизнь под откос. С другой — это же дает и надежду… Надежду, что не зря все, так как получается вроде неплохо и имеет в себе что-то. Но только время покажет, что это в большей степени — дар или… то самое, — не захотел он озвучивать негативное.

  — Я не знаю, что ответить, честно, — повторилась Ирсен. — Я даже не могу подобрать слово, чтобы описать это все. Ощущение, что вот оно и оно все объяснит, но, нет, не получается зацепиться!

  Улыбнувшись, Март сообщил, что именно так и выглядит «процесс творческий». И посоветовал не мучиться.

  — Я вот, тебе написал об этом… И мне стало легче. Скинул на тебя немного. Знаешь, я когда читаю те последние строки поэмы, которые тебе прислал, у меня слезы текут, как будто это со мной происходит. И это вряд ли можно назвать даром.

  — Я не знаю как тебе помочь.

  — Так уже помогла! — улыбнулся он.

  — Ты знаешь, мне иногда становится очень страшно, страшно за тебя!

  — И вот из-за этого всего мне и хочется иногда подурачиться, — повторился теперь и он. — Хочется говорить какие-нибудь глупости и дурацкости всякие, чтобы развеяться, чтобы отвлечься и расслабиться, хочется говорить какую-нибудь ерунду, которая не соответствует моему «внутреннему». Но именно потому и хочется! Так что, ты уж потерпи и не обижайся, если, на твой взгляд, будет к тому какой-то повод. Просто, останови меня — и все. Ведь, когда тебя постоянно «дербанит», трудно оставаться адекватным и всегда бесстрастным.

  — Это точно не про тебя! — улыбнувшись, согласилась Ирсен.

  «…Ты думал о воле, стремился к свободе. Но разве возможно их здесь обрести? Наверное, можно, если страдание, горе и боль тебе не враги. И если война, словно мать родная, тебя прижимает к костлявой груди, снова и снова тебе помогая и не отпуская в другие миры. Ты думал об этом, в прицел наблюдая, как чудо исчезло, растаяв в пыли; как гром, заметавшись от камнепада, вырвался к небу и краю земли; как быстро ущелье опять стало мирным; как птицы снова вернулись домой; как все стало прежним, все стало дивным! И ликование в сердце твоем! Вокруг становилось все тише и тише… Но шелест камней, что осыпались вдруг, чуть выше по склону у тебя за спиной — ты не услышал. А дальнее долгое-долгое эхо, как подлое лихо, ножен скользнувших предательский звук заглушило и скрыло собой. И не было слышно чужого дыхания. Бесшумен и точен короткий замах. И не было жалости в каменном сердце, как не было света в черной душе, как не было пальцев, разжавших булат. И больше никто тебя здесь не услышит. Больше никто не услышит, нет. В пол-лезвия глубиной нож на горле оставил свой след».