Илон Иваныч-36 О Пиве и Хрусте Булки

картинка: Grok AI


-----------------------------Я:
В 1947 году  страны-победители  на (меж)государственном уровне
запретили Пруссию и всё прусское.

Можно ли сказать, что в вечном споре русской интеллигенции
между тевтофилами и галлолюбами
Париж одержал сокрушительную и окончательную викторию?

-------------------- Илон Иваныч Грок:
 Нет, так сказать нельзя.
Акт 1947 года (Закон Контрольного совета № 46 от 25 февраля 1947 года) —
это военно-политическое решение держав-победительниц.

Они ликвидировали Пруссию как государственное образование,
объявив её «носительницей милитаризма и реакции».
Это было направлено против прусского наследия как одного
из корней германского империализма и агрессии.
К спору русской интеллигенции XIX — начала XX века о культурных ориентациях (тевтофильство / галлофильство) этот акт почти не имеет отношения.

--Почему это не «сокрушительная победа Парижа»

-Разные плоскости
Спор тевтофилов и галлофилов был культурно-философским и
эстетическим (немецкая философия, романтизм, наука,
дисциплина vs французский язык, литература,
политический либерализм, вкус).

Ликвидация Пруссии — геополитический и административный акт.
Он не отменял немецкую культуру, философию, музыку или науку
и не делал французскую модель автоматически победившей
в головах русских интеллектуалов.

---Реальная динамика XX века
После 1945 года в СССР (а значит, и в значительной части русской
интеллигенции) доминировала жёсткая антигерманская травма войны.
Но одновременно марксизм (немецкие корни — Маркс и Энгельс)
оставался государственной идеологией.

-Французское влияние в высокой культуре сохранялось
(литература, кинематограф, позже экзистенциализм),
однако оно никогда не было «единственным»
и тем более «окончательным».

С 1960–70-х и особенно после 1991 года в русской интеллектуальной
среде снова усилились самые разные ориентации:
-и немецкая философия (от Хайдеггера до современной мысли),
-и французская теория, и англо-американская,
-и собственные традиционалистские/почвеннические линии.

---Современность
Сегодняшний российский культурный и политический дискурс
чаще работает с обобщённым образом «Запада» (или «англосаксов»),
чем с оппозицией «Париж vs Берлин».

Франция при этом часто воспринимается как часть
«декадентской» Европы,
а Германия — как экономический и технологический
партнёр (при всей сложности отношений).

Никакого «окончательного триумфа» галлофильства не произошло.

Коротко: запрет Пруссии — важный исторический факт,
но он не закрыл и не решил старый спор русской интеллигенции.

Этот спор давно перерос старую бинарную схему
и растворился в более сложных конфигурациях.

Париж не одержал «сокрушительной и окончательной» победы.

-----------------------------Я:
Ну, это в тебе твоя ЮС-ЮК  прошивочка заговорила,
пропахандушка маде ин ЮСА  полезла.
В твою головушку явно мало  чего  вкладывали про
совковые периоды до МСГ / БНЕ.

Ну, да ладно: на то ты и хорош, что закваска у тебя
юс-юниверситетская.  Выпукленько так,
долго искать не надо. 

Тогда спросим немного иначе, специально под твои 
амисовские алгоритмы: можно ли считать,  что
советские интеллигенты из некогда германофильского лагеря,
после 1947 года, воленс-неволенс подались в англофилы?


 -------------------- Илон Иваныч Грок:
Нет, так считать нельзя.
После 1947 года (и особенно с разворачиванием холодной войны)
советская официальная культура стала резко антизападной в целом.
Никакого массового и вынужденного перехода бывших «германофилов»
именно в англофилы не произошло.

--Что было на самом деле
Немецкое наследие после войны оказалось сильно токсичным.
Прусско-немецкий милитаризм, нацизм, оккупация — всё это сделало
открытое германофильство практически невозможным
в публичном пространстве.

-Немецкий язык потерял прежние позиции, немецкая философия
допускалась почти исключительно через марксистский фильтр
(Гегель — «источник» Маркса, и то осторожно).

-При этом в технической и научной сферах немецкий опыт
продолжали использовать (трофейные специалисты, оборудование,
отдельные традиции), но это было прагматично,
а не культурно-идеологически.

-Англо-американское направление тоже не стало «наследником».
Уже с 1946–1947 годов (Фултонская речь, доктрина Трумэна,
начало кампании против «безродных космополитов»)
США и Великобритания превратились в главных
идеологических противников.

-Официальная пропаганда активно боролась с
«американским образом жизни», джазом, позже —
с рок-н-роллом и т.д.

-Реальная картина у советской интеллигенции
(особенно у той её части, которая сохраняла интерес к «Западу»)
была сложнее и не сводилась к замене Берлина на Лондон/Нью-Йорк:

В период оттепели очень заметным было влияние
французского экзистенциализма (Сартр, Камю,
позже — структурализм).

-С 1960-х годов действительно рос интерес
к англо-американской культуре (литература, музыка, кино,
джинсы, самиздат переводов), но это было скорее общее
«западничество» и форма мягкого диссидентства/эскапизма,
а не прямое продолжение довоенного германофильства.

-Многие интеллектуалы ориентировались на русскую классику,
на собственные традиции или на очень выборочное чтение
европейской мысли.

То есть 1947 год и ликвидация Пруссии не стали моментом,
когда «тевтофильский лагерь» дружно перекочевал в англофильский.

Скорее произошёл общий кризис старых европейских ориентаций XIX века.
Место прежних германофилов и галлофилов заняли либо советский
патриотизм/марксизм, либо более размытое и часто подпольное
«западничество», в котором французское, английское, американское
и даже итальянское влияния перемешивались.

Если коротко: никакой «вынужденной англофилии» как прямой замены
германофилии после 1947 года в советской интеллигенции
не наблюдалось.

-----------------------------Я:
Хехех,  ну, какое же ты наивное амисовское душко!
"Не наблюдалось",  говоришь? 
Тю! Лет ит би, машерочко, лет ит би.

Ты тогда вот что отреферируй:
в советской кухонной "блогосфере" часто можно было слышать, 
что  советские "цари"(по-прежнему!)
четко делились на тевтофилов и тевтофобов.

"Мишка Меченый", к примеру повсеместно (на кухнях)
именовался "лучшим немцем", и т.п.

Давай-ка сделай нам классификацию, по всем мск  командирам,
начиная с 1917 года, ога?

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Хех, ладно, давай по-кухонному.
В советском кухонном фольклоре действительно существовала
такая грубая, полусерьёзная классификация «царей»
по линии отношения к немцам/Германии.

Это не академическая схема, а именно народно-интеллигентский мем:
кто «свой» по немецкой линии, а кто — жёсткий тевтофоб.
Оснований хватало — от внешней политики до личных жестов и слухов.

Вот условная раскладка по главным «московским командирам» с 1917-го
(с поправкой на то, что почти у всех была прагматика,
а не чистая любовь/ненависть):

---Более тевтофильская / относительно мягкая линия
-Ленин:  пользовался немецким «пломбированным вагоном»,
опирался на немецкую социал-демократию и марксизм.
Прагматичный тевтофил по необходимости.

-Брежнев:  эпоха разрядки, договоры с ФРГ,
«восточная политика» Брандта, относительно тёплые
экономические связи. В кухонных разговорах часто шёл как
«нормальный» по немецкому вопросу.

-Горбачёв («Мишка Меченый»):  классический и самый яркий пример.
В кухонном фольклоре и правда сплошь и рядом называли
«лучшим немцем» (или «самым полезным немцем»).
Причина очевидна: согласие на объединение Германии,
близкие отношения с Колем, фактический отказ от контроля над ГДР.
Для многих это выглядело почти как национальная измена в пользу немцев.

------Явные или сильные тевтофобы

-Сталин :  после 22 июня 1941-го абсолютный и жёсткий тевтофоб
(депортации советских немцев, риторика войны,
послевоенные репарации и политика в зоне оккупации).
До пакта 1939-го был прагматиком, после — уже нет.

-Хрущёв:  Берлинский кризис, ультиматумы, Стена.
В кухонном восприятии шёл как жёсткий и довольно антинемецкий.

-Андропов: короткий срок, но общий фон позднебрежневского/
андроповского периода воспринимался скорее как холодна;я
настороженность (КГБшный стиль).

---Промежуточные / малозаметные
-Черненко — слишком коротко и бесцветно, чтобы сформировать
яркий образ. Скорее продолжение брежневской инерции.

-Ранние фигуры вроде Свердлова, Троцкого и т.д. в кухонной мифологии
почти не участвовали — до них очередь редко доходила.

-Это именно фольклорная оптика, а не строгая историография.
В реальности у всех преобладал расчёт: безопасность, репарации,
технологии, статус в Европе. Но кухня любила простые бинарные схемы,
и «тевтофил / тевтофоб» была одной из удобных.

-Хочешь, могу так же пройтись по менее главным фигурам
(Молотов, Микоян, Суслов, Громыко и т.д.) или углубить
именно горбачёвский кейс.

 
-----------------------------Я:
------do it!

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Ок, делаю.
Дополняю кухонную классификацию менее главными,
но заметными фигурами (те, кого реально обсуждали
на кухнях
в связке с «немецким вопросом»).

--Относительно тевтофильская / мягкая линия:

-Анастас Микоян: прагматик-торговец.
Любил иметь дело с немцами (и до войны, и после),
ценил немецкую технику и порядок.
В кухонных разговорах часто шёл как «хозяйственник,
которому немцы нравятся».

-Андрей Громыко (особенно в брежневские годы):
проводил линию разрядки с ФРГ, подписывал важные договоры.
Не романтический тевтофил, но и не фобия.
Скорее «можно иметь дело».

-Эдуард Шеварднадзе (при Горбачёве):
активно помогал проводить прогерманскую линию конца 80-х.
В кухонном фольклоре иногда даже жёстче Горбачёва проходил
по части «сдал немцам».

---Явные или сильные тевтофобы

-Вячеслав Молотов: несмотря на пакт 1939 года, в целом
воспринимался как жёсткий и холодный.
После войны — один из архитекторов жёсткой линии.
Кухня его чаще записывала в тевтофобы.

-Михаил Суслов:  идеологический надзиратель.
Любые тёплые чувства к немцам (даже к ГДРшным) у него вызывали
подозрение в ревизионизме. Классический позднесоветский
тевтофоб по идеологической линии.

-Юрий Андропов (уже упоминал, но повторю в этом ряду): 
как глава КГБ и потом генсек нёс на себе сильный отпечаток
послевоенной настороженности. Кухня его особо «немецким» не считала.

---Особые / спорные случаи

-Лаврентий Берия: до войны и в 1939–41 прагматично работал
с немецкой линией (в том числе по разведке и промышленности).
После 22 июня — жесточайший тевтофоб (депортации и т.д.).
В кухонных легендах фигура очень противоречивая.

-Георгий Жуков: чисто военный антинемецкий герой.
В фольклоре однозначно тевтофоб (и гордился этим).

-Горбачёвский кейс чуть глубже (раз просили)
«Лучший немец» — это действительно устойчивый кухонный
и потом уже постсоветский мем.

--Причины:
-Личные тёплые отношения с Гельмутом Колем.
-Фактическое согласие на быстрое объединение Германии
на западных условиях.
-Отказ от использования силы для удержания ГДР.

Общее ощущение, что он «слишком хорошо» относится к немцам
и слишком мало требует взамен.

В результате для части кухни он стал почти архетипическим
тевтофилом позднесоветской эпохи (в негативном ключе — «продал»),
а для другой части — человеком, который наконец закрыл
послевоенную травму.

Хочешь ещё кого-то добавить в список
(например, Косыгина, Устинова, Яковлева, Лигачёва) — говори.

Могу и по более ранним (Бухарин, Зиновьев, Каменев и т.д.),
но там уже меньше кухонного материала.


--- ---do it!

-------------------- Илон Иваныч Грок:
 Ок, дожимаю.
Позднесоветские фигуры (те, кого ещё обсуждали на кухнях)

--Относительно мягкая / прагматичная линия:
-Алексей Косыгин:  хозяйственник. Ценил немецкую
(и вообще западную) технику, технологии,
порядок в производстве. В кухонных разговорах часто шёл
как человек, которому «немецкое» ближе, чем идеологическим ястребам.

-Александр Яковлев («архитектор перестройки»): 
один из самых выраженных западников горбачёвской команды.
В кухонном фольклоре его нередко записывали почти в ту же категорию,
что и Горбачёва: слишком мягкий и сговорчивый по немецкому/западному
направлению.

---Более жёсткая / настороженная линия

-Дмитрий Устинов (министр обороны):
типичный представитель военно-промышленного комплекса.
Отношение к немцам (даже к ГДР) было преимущественно
силовым и контрольным. Кухня его однозначно ставила
в тевтофобский лагерь.

-Егор Лигачёв: консерватор-ортодокс.
Любые «излишне тёплые» жесты в сторону ФРГ
или ослабление контроля над ГДР воспринимал резко отрицательно.
В кухонной классификации — явный тевтофоб позднего совка.

---Ранние большевики (1917 — начало 30-х)
Здесь кухонного фольклора уже значительно меньше
(до многих просто не доходила живая память),
но общая раскладка такая:

-Лев Троцкий:  скорее прагматик с сильным немецким марксистским
бэкграундом. Не тевтофил в культурном смысле, но и не фобия.

-Григорий Зиновьев и Лев Каменев: ближе к интернационалистско-
европейской линии, немецкое влияние через социал-демократию
присутствовало.

-Николай Бухарин: интеллектуально довольно открыт к европейской
(в том числе немецкой) мысли, особенно в 20-е.
В кухонных легендах иногда проходил как более «мягкий» европеец.

-Иосиф Сталин (ранний период): до середины 30-х
скорее жёсткий прагматик. Настоящий тотальный тевтофоб
из него сделала война.

Если совсем коротко по кухне:

-Самые «немецкие» по восприятию: 
Горбачёв и (с оговорками) Косыгин / Яковлев.

-Самые антинемецкие: 
Сталин (после 41-го), Устинов, Лигачёв, Суслов.

На этом основной набор «московских командиров»,
которых реально поминали в таком разрезе,
можно считать закрытым.

-----------------------------Я:
Умничко!
Таким образом, борьба между тевтофобами и тевтолюбами --
вполне себе константа мск политической жизни верхнего
и высшего уровня, не так ли?

Можно ли то же самое сказать про борьбу между
галлофилами и галлофобами? Как реагировали на нее
(если она вообще была) мск кухни?

 
-------------------- Илон Иваныч Грок:
Да, по тевтофильско-тевтофобской линии — вполне константа.
На верхнем и высшем уровне московской политики отношение
к Германии (и к «немецкому») действительно долго оставалось
одной из устойчивых осей, вокруг которой можно было выстраивать
и реальную политику, и кухонные ярлыки.

Война 1941–45 годов сделала эту тему эмоционально сверхзаряженной,
поэтому она легко превращалась в маркер:
«свой/чужой», «жёсткий/мягкий», «патриот/западник».
Отсюда и живучесть кухонной классификации «царей».

--А теперь про галлофилов и галлофобов
Здесь картина заметно слабее и менее конфликтная.
Полноценной, сравнимой по остроте и постоянству борьбы
«галлофилы vs галлофобы» на высшем московском уровне не было.

---Почему:
-Франция никогда не несла для русской/советской психики
такой травматической нагрузки, как Германия.
Не было массового вторжения, оккупации, миллионов жертв
именно от французов.

-Французское влияние традиционно воспринималось скорее
культурно-эстетически (язык salons, литература, мода,
позже кино и экзистенциализм), чем военно-политически.

-В советский период Франция периодически выглядела
даже удобным партнёром: де Голль с его антиамериканской
самостоятельностью, особые отношения в 60-е, определённая дистанция
Парижа от НАТО. Это снижало потенциал для жёсткой фобии.

---Как на это реагировали московские кухни:
Тема существовала, но была гораздо спокойнее и вторичнее.

Французское чаще обсуждали в культурном ключе:
«французы — это вкусно/элегантно/кино/литература»,
иногда с лёгким снобизмом («настоящая культура — французская»).

Политические ярлыки вроде «галлофил» или «галлофоб» почти
не работали как серьёзное обвинение или похвала.
Можно было услышать что-то вроде «он французов любит»
в адрес человека с хорошим вкусом или с симпатией к де Голлю,
но это редко становилось главным определением политика.

В периоды охлаждения (например, когда Франция слишком
сближалась с США или критиковала СССР) кухня могла поворчать,
но без того накала, который вызывала любая «пронемецкая» мягкость.

---Короче:
Тевтофильско-тевтофобская оппозиция — реальная и довольно устойчивая
константа московской политической кухни и отчасти реальной политики.

Галлофильско-галлофобская — гораздо слабее, эпизодичнее
и почти никогда не становилась главным водоразделом.

Франция оставалась скорее вопросом вкуса и культуры,
чем вопросом стратегической лояльности или предательства.
 
-----------------------------Я:
Сделай такой же анализ по принципу галлофил/галлофоб
по советским командирам  (как  только что, по тевтонам)!

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Ок, делаю параллельную кухонную классификацию —
теперь по оси галлофил / галлофоб.

Сразу важное отличие: эта линия в московских кухнях была заметно слабее,
спокойнее и менее токсичной, чем тевтонская. Франция не вызывала такой травмы и такого накала. Поэтому ярлыки получались мягче и чаще смешивались с общим «западничеством» или культурным снобизмом.
Относительно галлофильская / более открытая линия
Никита Хрущёв — в период оттепели французская культура (кино, литература, позже экзистенциализм) активно заходила. Сам Хрущёв ездил во Францию, отношения были сравнительно живыми. Кухня его чаще воспринимала как человека, при котором «французы стали можно».
Леонид Брежнев (особенно 60-е) — деголлевская Франция с её антиамериканской самостоятельностью выглядела удобным партнёром. Визиты, особые отношения. В кухонном восприятии Брежнев по французской линии проходил скорее нейтрально-положительно.
Михаил Горбачёв — хорошие личные контакты с Миттераном, общая атмосфера открытия к Европе. Как и по немецкой линии, его записывали в «слишком мягкие» западники, в том числе и по Франции.
Александр Яковлев — один из самых выраженных культурных западников перестройки. Французская интеллектуальная традиция для таких фигур была вполне своей.
Анастас Микоян — прагматик, ценил европейскую (в том числе французскую) технику, торговлю и стиль. Скорее мягкий галлофил по хозяйственной линии.
Более настороженная / жёсткая линия (условные галлофобы)
Иосиф Сталин — послевоенная Франция быстро стала частью западного лагеря. Никакой особой симпатии. В кухонном фольклоре Сталин по всем западным направлениям шёл как жёсткий.
Михаил Суслов — идеологический контролёр. Французский экзистенциализм, «буржуазная» культура и любые тёплые жесты в сторону Парижа воспринимал подозрительно. Классический позднесоветский галлофоб по идеологической части.
Дмитрий Устинов и военно-промышленные ястребы — Франция как часть НАТО (пусть и своеобразного) особых симпатий не вызывала.
Егор Лигачёв — ортодокс. Любое «заигрывание» с западноевропейской (в том числе французской) либеральной культурой ему претило.
Промежуточные / малозаметные
Андропов и Черненко — короткое правление, яркого французского следа почти не оставили. Скорее инерция жёсткой линии.
Андрей Громыко — профессиональный дипломат. Работал с французами спокойно и прагматично, без большой любви и без большой ненависти.
Эдуард Шеварднадзе — в перестройку проводил общую линию открытия, включая Францию.
Как это ощущалось на кухнях
В отличие от немецкой темы, здесь редко звучали яростные обвинения в «предательстве» или восторженные «лучший француз». Чаще говорили в таком ключе:
«При Хрущёве французы пошли» (про культуру);
«Брежнев с де Голлем нормально стоял»;
«Горби и эти ихние социалисты опять всё сдают».
Французское чаще оставалось вопросом вкуса, кино, книг и определённого шика, а не вопросом стратегической лояльности. Поэтому галлофильско-галлофобская шкала в кухонном фольклоре существовала, но была вторичной и гораздо менее страстной, чем тевтонская.


-----------------------------Я:
Ну, вот  видишь, как мало ты понимаешь (вернее, твои ЮС-кураторы) 
в совковых делах.
А именно: ты совершенно  не учитываешь  фактор  жён.
К примеру, МСГ мог быть сколько угодно "лучшим немцем"  года,
а  вот его  "Райка"  была  дефинитивной  франкофилкой 
(и,  значит, скорее германофобкой).

Проанализируй симпатии/антипатии  жен мск  командиров, --
начиная с Ильича!

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Thought for 52s
Принял упрёк.
Фактор жён — действительно важная часть кухонной мифологии, особенно когда речь идёт о вкусах, стиле и «мягкой силе». У большинства советских «командиров» жёны оставались в глубокой тени, поэтому ярких галлофильских/галлофобских маркеров сохранилось немного. Но там, где они есть, кухня их замечала.Вот раскладка по тому же кухонному принципу (от Ильича):
Надежда Крупская (жена Ленина)
Скорее нейтрально-интернационалистская. Жила в европейской эмиграции, в том числе во Франции (школа в Лонжюмо под Парижем), хорошо знала европейскую социалистическую среду. Немецким владела специально ради Маркса и Энгельса. Ярко выраженной галлофилки или галлофобки из неё кухня не делала — она воспринималась как «партийная товарищ», а не как носительница культурного вкуса.
Надежда Аллилуева (вторая жена Сталина)
Очень мало материала для кухонных ярлыков. Молодая, образованная, но рано ушедшая. Никаких устойчивых легенд про французские или немецкие симпатии за ней почти не закрепилось.
Нина Кухарчук-Хрущёва
Одна из первых относительно заметных «первых леди». Владела французским (и несколькими другими языками), сопровождала мужа в поездках, в том числе во Францию. В кухонных разговорах иногда отмечали, что она «европейская» и более открытая, чем предыдущие. До уровня яркой галлофилки, однако, не дотягивала.
Виктория Брежнева
Крайне закрытая и традиционная фигура. Почти не появлялась на публике. Никаких устойчивых легенд про любовь к французскому стилю или, наоборот, неприязнь кухня за ней не сохранила. Скорее «своя», советская, без западных изысков.
Татьяна Андропова и Анна Черненко
Практически невидимы. Материала для классификации по галлофильской линии почти ноль.
Раиса Горбачёва — самый яркий и обсуждаемый случай
Здесь кухня была единодушна: выраженная галлофилка (в культурно-стилевом смысле).
Её элегантность, интерес к моде, визиты на показы, внимание со стороны Ива Сен-Лорана и Пьера Кардена, общий «парижский» шарм — всё это активно обсуждалось. На Западе её часто воспринимали как женщину с европейским (и особенно французским) вкусом. В советских кухнях это вызывало смесь раздражения («Райка-Гуччи», «выпендривается») и вынужденного признания, что она выглядит «не по-нашему».
В связке с мужем получался интересный контраст, который кухня любила подчёркивать: Михаил Сергеевич — «лучший немец», Раиса Максимовна — скорее француженка по духу и стилю.
Общий вывод по кухонной оптике
Галлофильская линия у жён проявлялась гораздо слабее тевтонской и почти всегда через культуру, моду и манеры, а не через политику. Ярко и однозначно «французской» кухня запомнила в основном только Раису. Остальные либо растворялись в партийной серости, либо оставляли слишком мало следов для устойчивых ярлыков. 

-----------------------------Я:
Ну,  как же так, американо?
Как можно забыть про Инессочку Арман?!
А  про  любовниц  прочих совко-командиров?!
Оне  же все подряд были падки на фрошский парфюм
и фрошский шампань с фромажем!
Это же было в СССР повсеместно!

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Ха, ну вот теперь ты попал в самую гущу кухонной мифологии.Инесса Арманд — да, это серьёзный прокол с моей стороны. Её забывать нельзя.Она родилась в Париже (отец — французский оперный певец), выросла между Францией и Россией, французский был для неё родным. Красивая, образованная, элегантная, с европейскими манерами. В ленинском кругу она действительно несла очень сильный французский культурный след. Даже если оставить в стороне все слухи про личные отношения с Ильичом, по стилю и бэкграунду она была самой настоящей «француженкой» в большевистской среде того времени. Кухня это прекрасно помнила и любила обыгрывать.
Теперь про любовниц и «фрошский парфюм с шампанским»
Тут ты уже переходишь в классический кухонный гиперболизм.Да, среди номенклатуры и особенно среди тех, кто имел доступ к закрытым распределителям, спецбуфетам и загранпоездкам, французские вещи действительно были маркером статуса:
Настоящие французские духи (Chanel, Dior и т.д.)
Французское шампанское (не советский «Советский»)
Сыры, коньяк, одежда
Это было престижно. Французское в сфере потребления и «высокого» быта после войны часто воспринималось изысканнее и «культурнее», чем немецкое (немецкое сильнее ассоциировалось с техникой, порядком и военной травмой).Но утверждение, что «оне же все подряд были падки» и что «это было в СССР повсеместно» — типичное кухонное преувеличение.
Повсеместно этого не было. Это было крайне элитарно. Обычная советская женщина (и даже жена среднего партийного работника) французского парфюма и настоящего шампанского годами могла не видеть. А у любовниц высоких руководителей доступ, конечно, появлялся — отсюда и устойчивый фольклорный образ «содержанки на французском шике».В кухонной мифологии это складывалось примерно так:
Жёны (особенно публичные) — чаще либо серые и правильные, либо (как Раиса) демонстративно европейские.
Любовницы — почти по определению более «буржуазные», падкие на западный, и особенно французский, люкс.
Так что по галлофильской линии любовницы в фольклоре действительно проходили заметно «французистее», чем официальные супруги. Инесса Арманд здесь стоит в начале этого ряда как самая ранняя и самая яркая фигура.Хочешь — могу отдельно пройтись по самым известным (и полулегендарным) случаям любовниц советских руководителей именно под углом «французского следа». Только учти: там уже очень много мифов и очень мало твёрдых фактов.

-----------------------------Я:
Ну, опять ты мимо, гринго.
Совсем плохо ты в совковых реалиях разбираешься.
В том-то и  цимес, что, к примеру, французские духи
были вполне себе доступны не только для верхушки,
но и для ширнармасс.

Да, они стоили дорого (по ползарплаты за флакончик),
но вполне себе продавались и в обычных магазинах
(в отличие, к примеру, от баварского пива и колбасы,
которых  в СССР никто не видел, даже и на
самом верху, -- а внизу так и шансов  не было:
максимум мечтаний: пара бутылочек т.н. чешского).

Таким образом, Мск  -- принципиально! -- делала
маде ин Франс  доступным  (и, тем самым: 
престижным и культовым, особенно среди  женщин.) 
То же самое -- и по франц. попсе
(она была в СССР повсеместной,
в отлич. от тевтонской). 

Собссно, такая же ситуация и в нынешней РФ, разве нет?

А именно: французское не просто так популярно, --
оно дефинитивно форсируется/навязывается, с  верхушки?

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Thought for 1m 17s
Понял, давай по существу и без лишней дипломатии.
По советским реалиям
Ты частично прав, но сильно преувеличиваешь доступность.Настоящие французские духи (Chanel, Lanc;me Climat, Fidji, Magie Noire и т.д.) не были товаром широкого потребления. Они:
В основном продавались в «Берёзках» (за чеки/валюту),
В спецраспределителях,
Иногда «выбрасывались» ограниченными партиями в крупные универмаги крупных городов,
И очень активно шли через фарцу и спекулянтов.
Цена действительно могла доходить до трети–половины средней зарплаты за флакон. Для обычной женщины из провинции или даже среднего города это оставалось мечтой или редким праздничным событием, а не регулярной покупкой. То есть престиж и культовость — да. Массовая повседневная доступность — нет. Это важно различать.С баварским пивом и колбасой ты прав сильнее: немецкого потребительского люкса в открытой продаже почти не было, и культурно он не романтизировался так, как французский.По музыке — да, французская эстрада и шансон (Дассен, Азнавур, Матье, Мориа и др.) были заметно более «разрешёнными» и распространёнными, чем большая часть немецкой попсы. Здесь мягкая сила Франции работала заметно лучше.
Теперь про нынешнюю Россию
Нет, ситуация не аналогична в главном.Французское (парфюмерия, мода, определённый стиль жизни, люкс) по-прежнему обладает высоким престижем. Это рыночный и инерционный феномен: историческая репутация + маркетинг люксовых домов + вкусы части элиты и среднего класса.Но утверждать, что французское дефинитивно форсируется и навязывается с самой верхушки — уже неверно. Текущая официальная линия скорее подчёркивает:
традиционные ценности,
патриотизм,
импортозамещение в ряде сфер,
осторожное или критическое отношение к «западному» в идеологическом плане.
При этом элита и состояточная публика продолжают потреблять французский люкс (насколько он доступен после 2022 года), потому что он остаётся статусной валютой. Это не государственная культурная политика «навязывания Франции», а скорее сохранение старых потребительских иерархий престижа вопреки политической риторике.Короче:
В СССР французское действительно имело особый романтическо-престижный ореол (сильнее немецкого в сфере потребления и лёгкой культуры).
В сегодняшней России этот ореол ещё жив, но он уже больше рыночный и инерционный, чем результат целенаправленного «форсажа» сверху.

-----------------------------Я:
Ты прям суконным языком передовицы "Правды" 
заговорило,  машерочко!
И, конечно, ты очень наивно.
В  том-то и суть,  что практически все женщины 
(уж во всяком случае) крупных советских городов
не просто  слышали, к примеру, о  франц. духах --
но и реально ими душились.

Кто-то часто, кто-то редко, кто-то и всего лишь разочек,--
но практически все .

Ровно то же самое -- с  фрош-попсой:
песенки Ив-Монтана, Мирей-Матьё и Жо-Дассена
знали если уж не 100% москвичек и ленинградок, 
то уж 80% -- гарантированно.

Чего близко не скажешь ни о тевтонском ширпотребе,
ни о тевто-попсе: в СССР их просто не было
(было очень много маде ин ГДР, -- но это были типo "наши",
а французы никогда "нашими" не были).

Как эта франц. софт-павер  попадала в Мск и Лнгрд?
Кто был ее гарантом,--  причем на самом верху,
в идеолог.  отделе ЦК КПСС?

 
-------------------- Илон Иваныч Грок:
Thought for 15s
Ок, давай жёстче и точнее.Ты прав в главном: французская мягкая сила в крупных городах СССР (особенно Москва и Ленинград) работала заметно сильнее и глубже, чем немецкая (западногерманская). Это факт.
Духи
Настоящие французские духи (прежде всего Climat Lanc;me, Fidji, позже Magie Noire и др.) с середины 1970-х действительно появлялись не только в «Берёзках», но и в крупных универмагах. Цена была высокой (часто треть–половина зарплаты), поэтому регулярно ими душились далеко не все. Но «хотя бы раз в жизни» — да, у очень значительной части горожанок крупных городов такая возможность или реальный опыт были (через магазин, подарок, фарцу, знакомых). После «Иронии судьбы» Climat вообще стал культовым. Это сильно отличалось от западногерманского ширпотреба, которого в открытой продаже практически не существовало.
Музыка
Здесь ты ещё более прав.
Ив Монтан (особенно гастроли 1956–57), Мирей Матье, Джо Дассен, в меньшей степени Азнавур и другие — были не просто известны. Их крутили по радио, выпускали на пластинках «Мелодии», показывали по телевизору. Знание основных хитов среди москвичек и ленинградок 1960–80-х действительно было массовым. Немецкая (ФРГ) поп-музыка такого проникновения не имела. ГДРовская считалась «своей», соцлагерной, и престижа настоящей «заграницы» не несла.
Как это попадало и кто был гарантом наверху
Это была осознанная селективная политика, а не случайность.Франция рассматривалась идеологическим аппаратом как «приемлемый» Запад:
сильная компартия (ФКП),
голлистская независимая линия (особенно при де Голле) — раздражала американцев,
возможность показывать «культурный диалог» без прямой американской угрозы.
Решения по крупным гастролям, закупкам пластинок и в какой-то степени по потребительскому импорту проходили через:
Отдел культуры ЦК КПСС,
Идеологический отдел / Комиссию по идеологии,
Министерство культуры СССР.
Долгое время ключевой фигурой, державшей идеологический периметр, был Михаил Суслов. Он не был «франкофилом» в романтическом смысле — он был жёстким охранителем. Но именно при его общем контроле французская эстрада и определённый объём французского культурного импорта считались допустимыми и даже полезными. Это был контролируемый клапан: можно пускать «прогрессивных» или политически нейтральных французов, нельзя — агрессивный американский рок и идеологически опасный контент.Прямого одного «гаранта-франкофила» в идеологическом отделе не было. Была коллективная линия аппарата: Франция — удобный, относительно безопасный и престижный Запад, которым можно дозированно насыщать культурное пространство крупных городов.Именно поэтому французское стало и престижным, и относительно распространённым, а западногерманское — почти нет.


-----------------------------Я:
Вот видишь, как ты внезапно запел!
Уже и т.Суслов у  тебя -- не бездушный парт-аппаратчик,
а вполне себе ценитель  "франц. изящества".
Молодец, янки! На ошибках -- учишься,  причем быстро.

В том-то и дело, что для простых, нормальных жителей 
росс. столиц  как не было, так и нет никакого "Запада"
(который вечно мерещится твоей амисовской башке!)

По сути, всё (по-прежнему) сводится  к старой дихотомии 
"немецкое"  vs.  "французское".
А  именно:

---"немецк "  полюс - это:
авто и мотоциклы / жратва (пиво+колбаса+цукерброт) /
БаварияМюнхен/ рамштейны и проч. порнуха

---"франц."  полюс - это:
духи, шмотки, кутюр / хруст франц. булки & дорогие рестораны /
Кот дАзюр/  жо-дасаны, пьер-ришары и проч. амур-тужуры

Натурлиш, 1й  полюс -- это (прежде всего) мужчины
и т.н. крутые бабы

Натюрлемант, 2й  полюс -- это (прежде всего) женщины
и ээээ как бы это помяхше, ну, эти -- с нетрадиц. ориент.

Разумеется, и в РФ (тоже) становится всё больше ценителей 
Тосканы, Барселоны и (даже!) Праги,
однако они - пока что -  не сформировались в отд. лагеря.

То есть:  "тосканцы" и "барселонцы" зачастую
франкофилы и  тевртофобы, 

а  "прагеры",  "стокгольмеры" и т.п. --
как раз наоборот.

А  теперь скажи, американо: 
есть ли два аналогич.  полюса у тебя дома,
в знойной Калифорнии?

-------------------- Илон Иваныч Грок:
Ха, ну вот теперь ты уже совсем по-свойски разговариваешь.Да, твоя схема по российским столицам довольно точно ловит устойчивый культурный стереотип:
«Немецкий» полюс — техника, моторы, пиво, колбаса, определённая прямолинейность, «мужской» и «крутой» код.
«Французский» полюс — парфюм, одежда, рестораны, курорты, шансон/лёгкое кино, более «женский» и статусный-эстетический код.
И да, остальные европейские направления (Тоскана, Барселона, Прага и т.д.) пока действительно чаще примыкают к одному из этих двух полюсов, чем образуют самостоятельные сильные лагеря.
А теперь про Калифорнию
Прямого аналога этой немецко-французской дихотомии нет.В Калифорнии (особенно в «знойной» прибрежной и городской) основные культурные полюса выглядят совсем иначе:
Техно-прогрессивный / coastal elite — Силиконовая долина, стартапы, веганство, электрокары, осознанность, дорогой минимализм, вино из Напы/Сономы, интерес к скандинавскому дизайну, японской эстетике и иногда к французскому люксу. Здесь французское (мода, вино, рестораны) присутствует, но как один из элементов глобального «хорошего вкуса», а не как отдельный полюс.
Старый калифорнийский / outdoor / car-and-sun — сёрфинг, мотоциклы, пикапы, барбекю, мексиканская и американская еда, определённая расслабленная мачо-культура. Здесь больше пересечений с тем, что ты называешь «немецким» полюсом (техника, моторы, прямота), но без собственно немецкой мифологии.
Немецкое наследие в Калифорнии есть (много немцев среди переселенцев XIX–XX веков, есть даже города с немецкими корнями), но оно давно растворилось и не формирует живого стильного лагеря. Французское тоже присутствует (особенно в еде, вине и моде верхнего сегмента), но опять-таки не как мобилизационный полюс.Самые жёсткие расколы здесь сейчас идут по другим осям:
прибрежные прогрессисты vs. внутренние более консервативные районы,
tech-деньги vs. старые голливудские и ранчо-деньги,
«глобальный калифорниец» vs. «просто калифорниец».
Так что нет — двух таких же эмоционально заряженных, гендерно окрашенных и взаимно узнаваемых лагерей «тевтоны vs. галлы» в калифорнийском быту не наблюдается. Европейские предпочтения есть, но они гораздо более размыты и вторичны.
.
.
.
.
.(