Сталкер сновидений. Встреча с Кииоши

Проснувшись, я ещё некоторое время держу в руках тонкие шёлковые нити памяти. Во сне они удерживали воздушные шары событий — разноцветные, невесомые, готовые вот-вот оторваться от земли и исчезнуть за высокими облаками. Я боялся пошевелиться, чтобы не порвать эти нити памяти…

Но сон всегда уходит первым.

Я встал, нащупал ногами холодный пол, ополоснул лицо, выпил кружку воды и подошёл к окну. Отодвинул норэн - рисовую штору. Зпа окном на высокой траве, на крышах автомобилей и на деревянных перилах уже лежал первый снег. Он выпал ночью, пока все спали, и теперь делал остров похожим на место, на которое выпал снег забвения ушедшего лета.

Я живу на острове Окинава уже много лет. Здесь море начинается сразу за последним домом, а ветер знает имена всех жителей. По утрам он стучит в окна нашего пансионата для престарелых, где я работаю, будто торопит нас открыть глаза.

Меня зовут Хаши. По-японски это имя напоминает о мосте. Иногда я думаю, что вся моя жизнь и есть мост: между сном и явью, между прошлым и настоящим, между человеком и тем, кем он был до того, как боль, старость или болезнь стёрли его лицо.

Я работаю в доме, который местные называют пансионатом, хотя мне больше нравится другое название — дом мудрецов. Здесь живут старики, инвалиды, люди, у которых многое отнято временем. У кого-то дрожат руки, у кого-то спутаны воспоминания, а кто-то уже не помнит собственного имени. Но, я давно заметил: память может исчезнуть, а человек — не обязательно. И даже у того, в чьих глазах появилась пустота безразличия ко всему, что их окружает, остается нечто, чему трудно выразить словами. А если, эти слова будут сказаны в виде медицинских и психиатрических диагнозов, то все они будут ложными.

Каждое утро я включаю свет в маленькой комнате для персонала, где проходят наши ночные дежурства и открываю тетрадь. Эта тетрадь не относится к профессиональным отчетам. Это тетрадь только для меня. Я записываю в нее сновидения, пока они ещё не превратились в туман забвения. Иногда от сновидения остаётся только запах — например, сырых хвойных  опилок или мандариновой кожуры, прелых листьев. Иногда — звук колокольчика. Иногда — лицо человека, которого я никогда не встречал наяву.

Я называю себя сталкером сновидений.

Это не профессия и не особый талант. Скорее, привычка не отворачиваться от того, что другие считают ненужным. Я отправляюсь в сновидения так же, как рыбак выходит в море: без уверенности, что вернётся с уловом, но с уважением к глубине и горизонтом иногда уходящим за все земное.

В ту ночь я снова оказался на равнине, покрытой серебристым туманом. Там стоял старик верхом на чёрном коне. Его лицо было покрыто белой, полупрозрачной кожей, морщинистой, как сильно измятая рисовая бумага. На лице сияли глаза, как лучи солнца прорывающие, сквозь плотные тучи. Его седые длинные волосы собранные в пучок на затылке и белая острая бородка, почему-то напоминали мне священную Фудзи, окруженную цветущими садами сакуры. Я поклонился старцу, и молчал до тех пор, пока улыбкой он мне дал знать, что принимает мое желание встречи.  Я уже встречал его прежде. Я обращаюсь к нему как Кииоши (Святой) и знал: он согласится отвечать на мои вопросы. С поклоном я передал старцу веточку сакуры, как жест почтения его мудрости. Я пребывал в смирении, зная, что если символический дар будет принят, разговор состоится, если нет, просто прими его святое присутствие. В этот раз веточка сакуры была принята…Я терпеливо ждал, когда Кииоши благословил меня говорить. Он сделал это глазами, в которых я увидел свет улыбки.

Набравшись смелости, я спросил:

— Как находить божественное в повседневных встречах?

Старик остановил коня и долго смотрел на меня. Потом поднял руку и указал куда-то мне за спину.

Я обернулся, но увидел только туман.

— Где оно? — спросил я.

Старик улыбнулся.

И тогда я понял: божественное не прячется за занавесом. Занавес — это мой собственный ум. Он соткан из привычек, страха, спешки и уверенности, что я уже всё знаю. Стоит сделать усилие, приподнять его — и то, что всегда находилось перед глазами, становится видимым.

Божественное не обязательно приходит как громкое откровение. Чаще оно появляется в малом: в том, как солнечный свет ложится на ладонь старухи; в терпении сиделки, которая в сотый раз повторяет одно и то же; в чашке тёплого чая, принесённой человеку, который уже не может поблагодарить.

Я спросил старика:

— А как увидеть вечное в тех, кого болезнь превратила почти в тень?

Он не ответил сразу.

В пансионате есть женщина по имени Мицуэ. Когда-то она преподавала музыку, но теперь не узнаёт ни дочери, ни собственной комнаты. Иногда она часами сидит у окна и перебирает пальцами воздух, словно играет невидимую мелодию. Другие считают это беспокойством. Я же думаю, что она продолжает исполнять музыку, которую мы больше не слышим.

Есть и господин Сайто. Он сердится на всех: на соседей, на еду, на шум в коридоре, на самого себя. Его гнев похож на паутину. Он запутался в ней и уже не видит выхода. Иногда я говорю с ним, но он отворачивается. Иногда молчу рядом. В такие минуты он успокаивается быстрее.

Старик на коне посмотрел на меня и сказал:

— Прежде чем спасать того, кто запутался в паутине, убедись, что сам не потерял способность к полёту.

Я почувствовал раздражение. Мне хотелось услышать более ясный ответ, лекарство, инструкцию, способ спасения. Но старик лишь продолжил:

— Тот, кто сидит в паутине, не всегда способен увидеть летящего. Иногда ты должен сесть рядом. Остановиться. Передать ему часть своей силы. Но остановка не означает, что ты навсегда отказался от полёта.

После этих слов туман рассеялся.

Я проснулся ещё до рассвета и долго лежал, глядя в потолок. Сон исчезал, как вода сквозь пальцы. Я помнил только чёрного коня, жест старика и ощущение, что мне в руки передали что-то важное.

Я записал всё, что успел вспомнить.

Потом пошёл в комнату Мицуэ. Она спала, положив ладонь на край одеяла. На её пальцах дрожал свет от окна. Я тихо поправил покрывало и уже хотел уйти, когда она вдруг произнесла:

— Как красиво звучит снег.

Я остановился.

За окном было тихо. Снег действительно падал почти бесшумно.

— Да, — ответил я. — Очень красиво.

Она улыбнулась, хотя, возможно, не слышала меня.

В тот момент я понял: не всегда нужно возвращать человеку его прошлое. Иногда достаточно быть рядом с ним в настоящем. Не требовать памяти, не заставлять узнавать, не вытаскивать из темноты насильно. Достаточно сесть рядом и некоторое время смотреть в одно окно.

Каждому человеку нужен кто-то, кто не испугается его молчания.

Возможно, именно это и есть лечение, которому нельзя научиться по книгам. Лекарство может иметь название, дозировку и время приёма. Но милосердие не помещается в таблицу. Красоту нельзя выдать по расписанию. Благородство не измеряется количеством сделанных процедур.

Иногда человеку нужно только почувствовать, что он всё ещё существует для другого.

Вечером я снова открыл тетрадь. Память была почти пуста. От сна осталось одно послевкусие — лёгкое, как дыхание на стекле. Но я не расстроился. Я знал: даже если я не запомню сон, он всё равно продолжит действовать во мне.

На острове рано темнеет. Море за пансионатом становится чёрным, а окна напротив загораются одно за другим. В каждом окне — отдельная маленькая вселенная. Где-то кто-то спорит. Где-то вспоминает детство. Где-то засыпает, держась за руку другого человека.

Я смотрю на эти огни и думаю: возможно, мы все сталкеры сновидений. Просто не все умеют признаться, что каждую ночь переходят границу между тем, что было, и тем, что ещё может случиться.

А утром снова выпадает снег.

И я снова встаю, умываюсь, пью воду, открываю тетрадь и пытаюсь удержать в руках тонкие шёлковые нити памяти — чтобы хотя бы на один день не дать исчезнуть тому, что было прекрасным.
--