Глава 5. Допрос с пристрастием и печеньем

Комната для допросов в полицейском управлении была маленькой, строгой и пахла старым кофе — будто этот запах въелся в стены ещё во времена инспектора Огурцова, который, по легенде, выпивал по тридцать чашек за смену и к концу дня начинал шуршать, как сухая листва. На столе стояла чашка с остывшим тыквенным чаем и тарелка с овсяным печеньем — простым, без изюма, зато с намёком на честность: никаких лишних украшений, только суть.
Ананассо сидел напротив Цуккинни и нервно поглядывал на печенье. Его зелёный чубчик то и дело падал на глаза, и он машинально отбрасывал его, будто надеялся, что это поможет ему выглядеть чуть менее виноватым. Руки у него слегка дрожали, а на пальцах виднелись следы липкой розовой субстанции — видимо, остатки «Супер-липкости», которые он так и не смог отмыть, сколько ни тёр их о штаны.
— Итак, — начал Цуккинни, не повышая голоса. Он даже не наклонился вперёд — знал, что тишина и спокойствие пугают куда сильнее крика. — Расскажите, что строит Бананас.
Парень сглотнул так громко, что Черри, сидевший рядом с блокнотом и карандашом, даже сделал пометку: «Звук №1: нервное глотание, уровень тревоги — высокий». Потом подумал и ниже приписал: «Звук №2: подозрительный хруст — возможно, это стул, но лучше записать».
— Я… я не знаю, — выдохнул Ананассо. — Честно. Он ничего не рассказывает. Только бормочет что-то про «липкую сласть».
Каббаччо едва заметно приподнял бровь — этого хватило, чтобы Ананассо съёжился ещё на полсантиметра.
— Прилипать? — спокойно переспросил инспектор.
— Ну, да, — вздохнул Ананассо. — Он считает, что сладость — это хорошо. А если горожане будут приклеены к нему, это как будто очень крепкие объятия. Навсегда.
Черри замер, карандаш застыл над страницей. Потом он медленно перевёл взгляд с Ананассо на Цуккинни, потом обратно, будто пытался сложить из этих двух лиц какой-то новый смысл.
— То есть он хочет… приклеить весь город к себе? — тихо, почти шёпотом, уточнил он.
Ананассо кивнул, глядя на тарелку с печеньем так, будто оно могло его спасти от всех бед.
— Примерно так. Он хочет, чтобы его все любили. Но… он не очень понимает, как это работает. Он думает, что если все не смогут уйти от него, они будут вынуждены его слушать. А потом… потом они поймут, какой он хороший.
Цуккинни откинулся на спинку стула, и тот тихо скрипнул, словно тоже хотел вставить своё «я же говорил».
— Любовь нельзя приклеить, — мягко сказал он. — Её можно только заслужить. Или просто дать, не ожидая ничего взамен.
Ананассо опустил глаза:
— Он мне тоже так говорил. Что я должен заслужить его доверие. Но я просто хотел помогать. А теперь… теперь я даже не знаю, правильно ли я всё делал.
Черри чуть подался вперёд, но тут же замер, вспомнив наставления Цуккинни: не давить, не торопить. Вместо этого он осторожно подвинул тарелку с печеньем чуть ближе к Ананассо — как жест доброй воли.
— Ты можешь нам помочь, — спокойно произнёс инспектор. — Не ради Бананаса. Ради города. Скажи, где он собирается применить эту штуку.
Ананассо закусил губу, посмотрел на печенье, потом снова на Каббаччо. В его взгляде читалась целая драма: борьба между желанием всё рассказать и желанием сначала съесть хотя бы одно печенье.
— Если я скажу… меня посадят?
— Тебя не посадят, — твёрдо ответил Цуккинни. — Ты не злодей. Ты просто оказался не там, где надо. Но сейчас у тебя есть шанс всё исправить.
Ананассо глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду.
— На площади, — выпалил он. — Он собирается намазать брусчатку. У него есть большой бак, он называет его «Сердце липкости». Говорит, что когда все прилипнут, он выйдет и скажет: «Теперь я ваш повелитель. Потому что я знаю, как вас отлепить».
Черри побледнел и уронил карандаш. Тот покатился по столу, сделал два круга, будто участвовал в мини-соревнованиях по бегу, и замер у самой чашки. Черри даже не стал его поднимать — он был слишком занят тем, что пытался осознать масштаб катастрофы.
— Тогда нам надо спешить, — прошептал Черри.
Цуккинни уже вставал, его движения были спокойными, но быстрыми — как у кабачка, который знает, что каждая секунда на счету, но всё равно не собирается ронять достоинство.
— Да, — коротко бросил он. — Пока он не намазал всю площадь. И пока никто не приклеился к собственному завтраку.
Тут дверь резко распахнулась, и в комнату влетел Патиссонес, их криминалист, отличный химик. Он был в своей фирменной шапочке, которая сегодня почему-то сидела набекрень, и держал в руках жестяную банку с надписью «Анти-липкость (версия 1.0, возможны побочные эффекты)».
— Я всё слышал! — выпалил он, запыхавшись. — И я принёс спасение! Ну, то есть… я надеюсь, что это спасение. Вчера я случайно пролил на неё немного мятного сиропа, так что теперь она пахнет как рождественская конфета. Но липкость точно разъедает — я проверил на старой галоше. Галоша, правда, тоже разъелась… Но это детали!
Цуккинни на секунду замер, потом кивнул:
— Спасибо, Печенье. Это может пригодиться. Даже если придётся спасать заодно и брусчатку.
Патиссонес гордо выпятил грудь:
— Ещё я знаю короткий путь через дворы — через пекарню мадам Кекс. Правда, там сейчас пекут булочки с корицей, и все отвлекаются на запах… Но если мы будем бежать и не смотреть по сторонам, минут за десять доберёмся.
— Веди, — коротко сказал Цуккинни.
Ананассо вдруг вскочил, чуть не опрокинув стул:
— Подождите! Я тоже пойду! Я покажу, где стоит бак. Я не хочу, чтобы кто-нибудь прилип. Особенно дети. Они ведь не поймут, почему не могут уйти… А ещё хуже, если они подумают, что это новая городская игра: «Прилипни и угадай мелодию».
Цуккинни посмотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул:
— Хорошо. Ты пойдёшь с нами. Но держись позади и не геройствуй. Твоя помощь — это информация. Остальное — наша забота.
Они вышли из комнаты, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком. На столе осталась тарелка с печеньем — одно так и не было съедено. Черри, уже в дверях, обернулся, поколебался секунду, потом схватил его и сунул в карман.
— Для храбрости, — пробормотал он.