Глава 27 - Поздравляю...

– Поздравляю, – сказал Тремелюдин, входя и останавливаясь у дверей, – вы испортили всё, что только могли! Довольны? Надеюсь, что да, – продолжал он, театрально хватаясь за виски. – Ведь это просто изумительно, это гениально: вот так, из каприза, из чёртова высокомерия угробить всё!.. всё!!! Ведь вы же буквально наплевали ей в душу!.. Ну, скажите, – простёр он к Ашенбаху умоляющие лапы, – как так можно?..
 
– Иван Януарьич! – предостерегающе начал вошедший следом кронпринц…

– А Вы? – отозвался тот, –  что же, думаете, что таким образом, как Виттобальд, вы сохраните верность вашей высокой и светлой любви?.. этому «дару небес», который на самом деле – всего лишь заурядная гостиничная интрижка?!

– Иван Януарьич! – вспыхнул кронпринц…

– Что «Иван Януарьич»? Вы думаете, я не любил?.. Думаете – так, без разбора подбирал всё, что в руки валилось, и поэтому Ваших возвышенных чувств не пойму?.. Плохо Вы меня знаете, Ваше Высочество. Я любил! – объявил он со злостью… – Я любил.

И тотчас же замолчал и задумался, словно решая, стоит ли продолжать, и, верно, решил, что стоит, – подошёл и уселся напротив.
 
–  Это была «драконочка из хорошей семьи»… – он смерил визави быстрым взглядом и жёлчно усмехнулся: – Вы бы ей подошли, если б были драконом. А я – нет. Я не смел даже имя её узнать, – продолжал он, с какой-то вызывающей прямотой глядя на собеседника… – Да, представьте себе: боялся, что это как-нибудь укажет ей на меня. Думал: если она узнает, что я, вот такой, посмел… – да она же за версту меня будет обходить!..

А не зная, она каждый день проходила под окнами маленького катавального цеха, где Иван Януарьич, в ту пору – известный всему Чесавину Ванька Тремелюда, за гроши чесал шерсть для Копеечной ярмарки. Благословляя своё штатное одиночество, он ещё загодя прятался за косяком и смотрел, как примерно без четверти пять она, в модном синем пальто "Драконьера" и шарфе с синей полоской по краю, выходит из троллейбуса, вынося перед собою ребром большую картонную папку с верёвочными ручками.

Выйдя, она брала папку в правую лапу, а левой наугад, без зеркальца, поправляла шарф; после этого, сверившись с невидимыми для Ваньки часиками на запястье, неторопливо шла вверх по улице – до угла, до дома с атлантом, угрюмо зиявшим подмышечными впадинами.

Ванька вздыхал, неохотно возвращаясь к своим очесам, но вдруг мысль о том, что сейчас, может быть, кто-то непринуждённо, на правах подходящего кавалера, окликнет её, познакомится с нею, срывала его с места – и он, бросив карды, вылетал на улицу, чтобы убедиться: нет, никого, она в благополучном одиночестве сворачивает за угол. И однажды, вот так вылетев, он увидел, как она, расстегнув пальто, поправляла сбившийся шарф – даже не поправляла, а заново укладывала на груди – и свою папку поставила на тротуар, зажав между лапами.

– И всё. – Тремелюдин выразительно продемонстрировал слушателям пустые ладони: – Всё. Больше ничего. Но, клянусь вам, никогда больше и никого не любил я сильнее, чем её!.. Никогда больше мне так не хотелось жить, как тогда!.. Все надежды, все силы – всё, всё сошлось в ней. Думал: вывернусь, выкручусь, всех проведу, обойду даже самого лучшего, – но поднимусь, так сказать, докажу ей, добьюсь её. А потом понял: нет. Понял, что ничего не выйдет: я же возненавижу её за то, что сделал ради неё, понимаете?

– Теоретически.

– Вот как, значит? Ну, это простите, – это вы, дорогой мой, соврали, – опять рассердился Иван Януарьич. – Признайтесь! Мол, вот я какой – никогда не опускался до ваших низостей, так?.. А я-то, дурак, перед ним нараспашку! Я-то думал: на личном примере покажу, – он ведь чуткий, поймёт…

– Прекратите, – поморщился кронпринц. – Это же просто балаган.   

– Вот! – Иван Януарьич в сердцах треснул лапой по столу. – «Балаган»! Вот так всегда! – кричал он. – Постоянно! Люди для вас всего-навсего балаган! Они открывают вам своё сердце, – а вы говорите: балаган! Они ждут от вас понимания, они стараются вам понравится, они надеются на оправдание, – а вы плюёте им в душу. Конечно, – ведь сам-то вы всегда за семью замками! Ведь вы и представления не имеете об искренности! Чёрствый вы человек! Нет, это просто неслыханное жестокосердие: вы и слезинки над ребёнком не уроните…

– Да бросьте вы, – примирительно предложил кронпринц. – Вы же знаете, что это неправда. Если я и сказал вам: «теоретически», – так только потому, что действительно понимаю это теоретически.

– Но это просто! – настаивал Тремелюдин. – А вы специально всё усложняете, чтобы люди теряли, так сказать, почву под ногами и не могли с вами спорить. Вы всегда так. Вы просто третируете собеседников!.. Я удивляюсь, как вам до сих пор ещё кто-то письма пишет…

– Какие письма?

–  А вот, – Тремелюдин небрежно бросил на стол конверт. – Есть, оказывается, ещё кто-то, кто с вами общается по доброй воле…
 
От нее. Боже мой.

А Иван Януарьич не унимался:
– Он, верно, думает, что встретит искреннее участие… ха! Вот бедняга…
– Ну всё, с меня хватит, – рассердился кронпринц. – Я ухожу.
– Нет, постойте! – Тремелюдин вскочил.
– Да отстаньте же вы, наконец-то! – кронпринц в сердцах отшвырнул под горячую руку подвернувшийся стул… – Отвяжитесь от меня!..

Он выскочил в вестибюль, пересёк его в несколько скорых, раздражённых шагов, налетел на какую-то дверь и, сердито наподдав ей коленом, оказался в «хозяйственном» коридоре, – сделав два поворота, промчался мимо разинутой двери кухни, откуда пахнУло жареной рыбой и, любопытствуя, выглянула нанятая накануне кухарка, в общепитовской марлевой митре. На чёрной лестнице, утлой, кособоко спускавшейся в неблаговонную, кислой капустой и мышами пропахшую тьму, осмотрительно посторонился Селиванов, с охапкой дров.

Тёмные сени внизу сменились ещё одним, постепенно светлевшим коридором. Одна за другой промелькнули три двери – простые, белёные, – за поворотом оказался загромождённый старой мебелью вестибюль со сценами охоты на стенах. Оттуда, ступенька к ступеньке, поднималась витая узкая лестница с коваными перилами. Точно такая же располагалась этажом выше – в противоположном конце пустого, гулкого помещения с пыльными окнами, – эта была гораздо длинней и вела на узкую тёмную площадку перед небольшой застеклённой дверью; за нею опять обнаружился коридор, длинный, мрачный, довольно обшарпанный, в самом конце загибавший налево, к свету. Здесь, вероятно, не топили: пахло отсыревшей извёсткой, – но это было неважно, это кронпринц заметил мимоходом.

Он быстро пошёл по коридору, соображая, кажется, его расположение – рассчитывая попасть если не к себе, так к Селиванову, жившему этажом выше, – но вместо этого оказался перед ещё одной застеклённой дверью, распахнул её с треском давно обветшавшей щеколды и, с размаху вылетев на вольный воздух: увидав под собою внизу мгновенно завертевшуюся  в его глазах яблоневую крону, – отшатнулся, прижался спиной к стене…