Игра II

— Ма-те;ри;а;лизм, — произнёс с расстановкой Харитонов, водя мелом по доске. — На прошлой лекции я разъяснял про его противоположный лагерь — идеализм. Теперь же пора коснуться второго течения философии.

В чём же заключается материализм? В первичности материи над сознанием. Или, как говорил немецкий философ и экономист Карл Маркс: «Бытие определяет сознание, а не наоборот». Подобная позиция противопоставляется идеалистическому взгляду на первичность идеи, духа над материей.

Он повернулся к аудитории и продолжил:

— Как и идеализм, материализм тоже имеет несколько своего рода ответвлений. Первые древнегреческие философы были своего рода наивными материалистами. Фалес, к примеру, утверждал, что всё состоит из воды; Демокрит и Эпикур считали, что всё из атомов.

— Хочу заметить, — с акцентом произнёс Харитонов, — что Платон считал, что есть некая абсолютная идея круга, в то время как эти товарищи так не считали. По их мнению, геометрический круг — это абсолютизированная идея, слепок с реальных округлых предметов, и, самое главное, они не считали, что есть какая;то некая отдельно существующая идея о круге — всё только в нашей голове. Нужно также понимать, что их наивный материализм объяснялся ещё малыми на тот момент знаниями. И каждый раз, когда берётесь судить о мысли исторической личности, учитывайте эпоху и уровень науки в тот момент. Мир меняется — меняемся и мы, — подытожил он.

— Далее известны своего рода…

То, что Котов втирал своей группе, было явно противоположным тому, что утверждал на этой лекции Харитонов. Пытаться его раскусить? А с другой стороны, зачем? Может, я ему вправду завидую...

Пары прошли более;менее быстро, и я, выходя из колледжа, заметил того скептика.

— Привет, ты Юдин вроде?

— Да. Хочешь позвать меня к Котову?

— Нет, к тому же я вижу, как ты к нему относишься. Предлагаю прогуляться.

Мы дошли до парка, где наши вопросы по своей сути крутились вокруг Котова.

— Я вижу, что ты также относишься к нему скептически (на то он и скептик, верно?), — заметил я.

— Да, в своём роде. Но не настолько, чтобы перестать к нему ходить. В нём есть театральность, а я люблю подобных необычных людей. — Он выдержал паузу и добавил: — Специфичных.

— Ты его давно знаешь?

— Нет, с начала учёбы.

— Я тоже. Помнишь ту подругу, с которой я пришёл в тот вечер?

— Да, она ещё портила атмосферу Котову, — он рассмеялся.

— Да, именно. Мне кажется, он её заинтересовал.

— Конечно, девушки падки на такие вещи. Мистика, символизм...

— ...И котизм, — вставил я.

Наше внимание привлёк шум в парке. Был слышен звон разбитого стекла и алкашный мат. Мы взглянули на буянивших алкашей. Но затем последовал закономерный ответ проходящего мимо прохожего:

— Вы чего, суки, творите?!

Те быстро утихомирились.

— Да, он, наверное, чувствует себя таким справедливым, — заметил с иронией скептик.

— Возможно, он так думает, но, по крайней мере, эта горделивая справедливость соединяет в себе и практическую пользу.

— И в чём же тут практическая польза?

— Я рассматриваю общество как какую;то коллективную систему. Своего рода большой механизм. И невольно кто;то начинает переходить определённую грань, например, как этот алкаш, и, включая ещё тех, которые заходят ещё дальше, чем он. Это наглецы в этом механизме, своего рода ошибка, которая хоть и мизерно, но угрожает коллективности. И когда их кто;нибудь осаждает, то это просто обычная практическая мера. Своего рода напоминание, что жить в обществе и быть независимым от него нельзя. Будь индивидуальностью, но не угрожай её целостности, не нарушай её законов.

— Не думаю, что эта алкашня как;то угрожает целостности общества.

— Ну, это я так загнул. Но, по крайней мере, чувствуя безнаказанность, он будет заходить дальше и дальше. Это ведь психология любого человека, да? В таком случае он начнёт причинять неудобства окружающим его людям.

— А почему вообще не должно быть плевать?

— Знаешь, я много встречал таких улыбчивых людей, которые махали рукой на всякие наглости. Ещё будто бы представляли, что моё возмущение — это что;то максималистское, и якобы я всего лишь излучаю один пустой негатив. Но ведь правда;то в том, что это их равнодушие и рождает подобных типчиков, подобных наглецов. С их молчаливого согласия и равнодушия до сих пор поддерживается подобное право на эгоизм. Я предлагаю всё;таки осаждать, а не молчать. Мы не тупоумный скот.

— Но чаще те, кто осаждают, сами такими становятся, нет?

— Среди баранов и овец трудно не стать волком. Поэтому предлагаю всем стать волками.

— Т. е. всем стать наглецами? — рассмеялся он.

— М;м;м, нет. Я придумал лучше. Стать волкодавами.

— Да, это уже лучше.

Затем мы затеяли беседу о символизме, и скептик вспомнил одно событие из жизни:

— Помню, как;то дядя позвал меня помочь поменять оградку на кладбище. Мы сменили её. Старую решили продать переплавщикам. По итогу мужики отказались, потому что узнали, что та с кладбища. Якобы в них пахнет смертью. Помню, я тогда удивился. Вера победила деньги.

— Они отказались от практической пользы в жертву символизму.

— Я бы назвал это проблемой суеверий, нежели символизма, — он поправил вначале меня, а потом очки.

— Если так подумать, то да, порою символизм хоть несёт в себе какую;то идею, хоть и пустую. Суеверия же несут только страх.

— Страх перед неизведанным.

— Или страх поколебать то, что принято в обществе. Я недавно заметил, на самом деле, как легко можно создать какой;то ажиотаж вокруг продукта, даже самого говняного. Просто дайте мне профессиональных маркетологов — и дело в шляпе.

— И с чего ты так считаешь?

— Из;за того, что я недооценивал массовое сознание. Оно оказалось куда сильнее, чем я это себе представлял. Заметь, множество тех предметов, что были модными, на самом деле оказались ведь явными пустышками. Какие;нибудь спиннеры или что;то подобное. Ажиотаж от безделушки просто бешеный, и строится это только на стадном сознании. Вообще я представляю это так: в начале создаётся искусственный ажиотаж, работают как раз маркетологи и т. п. люди, а затем уже включается само общество, которое просто переносит и распространяет далее всё шире и шире эту популярность. Так работает и жизнеспособность мифов, пропаганды и прочей лжи — она переносится больше самим народом, нежели чем её создателем. Насчет этого вспоминаю цитату Ленина: «Лги, кричи, шуми — повторяй ложь, что;нибудь да останется». И это правда. Поэтому ажиотажу не стоит доверять. Человек так говорит не потому, что это его мнение, а потому, что так сейчас модно говорить. Больно ведь оставаться одному, верно?

— Если мифы уже не модны, почему тогда они продолжают ходить в головах людей?

— Потому что что;нибудь да остаётся. Под жизнеспособностью мифов я имел в виду именно их общее начало и распространение, как и последующую жизнь в мнениях.

— А мода сменяется одна за другой.

— И самая большая ошибка — воспринимать за истину то, о чём говорит целое поколение: пройдёт время, чувства остынут, сменится эпоха, история уляжется, и в их головах мы будем идиотами или преступниками.

— Ну, если масса так падка иногда на пустое, то и они ничем от нас не будут отличаться.

— Возможно, у них что;то будет своё. По крайней мере, уже предыдущие события будут оцениваться более объективно, чем под общественным угаром.

Мы попрощались со скептиком.

Уже дома я решил позвонить Савиной, но она не брала трубку. Где;то пропадает. Пропавшие копеечки... Копеечки, которые укатились в разные стороны... Копеечки, которые пропали из обмена, потому что инфляция. Копеечки, которые...

Звонок.

— Алло, это Савина?

— Да. У тебя же записан мой номер.

— Вас приветствует служба «Айр... Фляйнс»...

— Юдин, ты позвонил мне шутить свои глупые шутки?

— Нет, просто хотел поинтересоваться, как ты?

— Нормально, собиралась встретиться с Никитиной.

— Серьёзно? С этой фанаткой Ко...

— Судя по тому, Юдин, как часто ты его упоминаешь, самый преданный фанат — это ты! — резко перебила она.

— Эх... — я перевернулся на другой бок.

— А ты чем займёшься? — сказала она уже более успокоившись.

— Доделаю задания и... Не знаю... Может, почитаю... А может, завалюсь к тебе домой? — сказал я это увлечённо, смеясь после секунды молчания.

— Не надо.

— Поздно. Я собираюсь, — рассмеялся я в трубку под её вздох.

Я у неё дома. Обычная, ламповая комнатушка девушки, которая учится на 4 и 5. Уютно. Я неспеша прохаживаюсь по комнате, оглядывая её мягкого цвета стены, заправленную кровать с цветочками на покрывале и больше косясь на книжную полку рядом с кроватью.

— Во сколько ты с ней собираешься? — первым нарушил обоюдное молчание.

— Она придёт уже через полчаса.

— Почему у тебя такой вид, будто ты мне не рада? — заметил её недовольный вид.

— Потому что я и не собиралась тебя приглашать, ты сам вломился, — она выглядела слегка растерянной и, возможно, даже раздражённой.

Она не умела отказывать, хотя и не была соплежуйкой, но мне стало неловко, что я так вломился и поставил её в неловкое положение. И получалось, что мы оба теперь в неловком положении. Пора исправлять ситуацию.

— Прости, Савина, я как;то на эмоциях это сделал. Просто хотелось увидеться.

Она слегка подобрела после моего объяснения.

— Хорошо, но только недолго. Она скоро придёт.

Мне понравилось количество её книг на полке. Но содержание оказалось не моим. Множество книг по психологии, романы и т. п. вещицы. Никакой политики, философии и публицистики.

— «К себе нежно»? О, это те книги из разряда самоуспокайки?

— Чего? — она недоуменно подняла бровь.

Я взял книгу в руки и лёг на кровать, перелистывая страницы.

— Такие книги, которые имеют нуль психологической ценности, говорят банальными, соплежуйскими фразами и делают из человека неженку;недотрогу, нежели настоящую сильную личность.

— Ты не прав, Юдин. Они помогают в плохой период жизни. Они как бы утешают тебя, когда нет рядом нужного человека. А ты, наверное, понимаешь, как иногда помогает сказанное в нужном моменте доброе слово... И хватит улыбаться над моими словами. (Просто они оказались тоже сказанными в нужный момент, чтобы вызвать улыбку!)

— Может быть, этой стороны книги я не понимаю, это верно. Может, она и помогает добрым словом. Но сама идея «избегать любую грубость и отгородиться от неё» — это большая, пребольшая ошибка, которая может родиться только в тепличных условиях какого;нибудь мещанина;обывателя.

— Даже если так, то что в этом плохого? Что плохого в том, чтобы полностью отгородиться от всего грубого и примитивного, даже если это, как ты называешь, «тепличное»?

— Каким образом ты отличаешь доброго человека от бесхребетного? Тебе знакома фраза «добро должно быть с кулаками»?

Она задумалась.

— Я только знаю, что порой люди принимают доброту за слабость, — она села рядом со мной на кровать.

— Вот именно. Они принимают твою слабость до тех пор, пока ты не покажешь свою силу, свою границу. Не покажешь её? Окажешься бесхарактерной, бесхребетной. Это не доброта. Это отсутствие характера.

— Допустим, но при чём же здесь желание отгородить себя от грубого? Что в этом такого?

— Я думаю, что какая;то часть грубости отрезвляет человека, может быть, даже закаляет. Ты не читала «Морского волка»?

— Нет. Но странно приводить в пример художественную книгу.

— Возможно, но я убеждался в этом на опыте. Есть тупоумный обыватель — в данном случае тупость — это не про интеллект, а про реакции на внешние обстоятельства, или же скорее про их отсутствие...

Она зевнула.

— Ну извини, что не могу объяснять, как в твоих розовых книжках! — демонстративно я повертел книжкой перед её лицом.

Она рассмеялась.

— Просто, лёжа на кровати, спать хочется, а ещё ты тут так монотонно рассказываешь.

— Эх, Савина.

Наши взгляды пересеклись. И тут же были обоими отведены в сторону.

— Надеюсь, ты поняла, что я хотел сказать.

— Примерно, но мне нравится подобная лёгкость в книгах. Воздушная лёгкость. Твои слова иногда тяжеловесны. А девушкам порою хочется облачков.

— «Облачка» были покорены за счёт физических терминов и чертежей летательных аппаратов.

Она промолчала. Возможно, закатила глаза. А может, ей понравился мой ответ. Кто знает.

В дверь постучались.

— Это Никитина!

Она резко встала и пошла открывать, и из коридора до её комнаты уже доносился девчачий гул.

Никитина презрительно оглядела меня с головы до ног, вроде: «А этот чего тут делает?», но поздоровалась. Я одарил её тем же взглядом. Всегда удивляло то, как люди, с которыми ты приятно общаешься, умудряются находить общий язык с теми, кого ты на дух не переносишь. Может быть, то, что не нравится нам в этих людях, как раз проявляется через общение со всякими неприятелями?

Но раздумывать об этом мне пришлось, спускаясь по прокуренной лестничной площадке подъезда.