Жизнь и театр 9

               9. РЕЧЬ ДЛЯ СОБРАНИЯ В СП
       Уважаемое собрание! Я прошу освободить меня от членства в Правлении нашей организации. Считаю необходимым объяснить такое решение. При смене руководства всегда бывают переломные моменты, трудности, главное не сломать построенное. Я – член организации все 60 лет её существования и ещё пару лет состояла в городском литературном объединении до отделения от Смоленского СПР, куда входили наши литераторы, пока не вступили в члены Союза писателей России, что и позволило образовать самостоятельную организацию.
       23 года, вступив в Союз писателей России, я активно работала в организации: Якушенко считал меня своим помощником, Сорочкин даже прозвал «заместителем», хотя по Уставу такой должности нет. Но мне приходилось исполнять эту роль – ездить по поручениям во главе делегаций. Так было в библиотеке Пушкина в Москве на посмертном юбилее Петра Лукича Проскурина (готовился мной доклад, вошедший в методическое издание) и на открытии выставки Народного художника, нашего земляка, Василия Лаворько; в Туле на Славянском фестивале, в Гомеле на «Дожинках», да и неоднократно в нашей области. Сколько написано рецензий, рекомендаций в СП, сколько выступлений по городу, области, по другим областям!.. Принимали гостей, мыли посуду, убирали, участвовали в субботниках по приведению офиса в порядок после ремонта и по необходимости… А какие суды пережиты?! Сеньков, Лесков с Ивакиным, Владыкин с его клеветой и приспешниками…– враги не дремали. 10 лет я вела семинар прозы, постоянно посещала семинар поэзии… Почти четверть века тому назад было много сил, но время диктует свои ритмы. На сегодня я многое могу, но не всё: у меня ограниченная компьютерная грамотность и читать с компьютера мне трудно: ослаблено зрение, льются слёзы, болит голова. А ведь ещё пишется, готовятся к изданию книги – это немалый труд.
       Я, рассчитывая на понимание, увидела, что наши активистки ополчились на меня, неприкрыто демонстрируют злобу. Началось с того, что о случившемся с Сорочкиным я узнала наутро от Светланы Дедюли, директора Библиотеки им. Тютчева, а о его смерти от Н. Ф. Иванова из Москвы. А потом мне позвонила Мишина и приказным тоном заявила, что я, как зам., должна пойти в Администрацию и потребовать, чтобы был опечатан наш офис. Не было вопроса: могу ли, здорова ли? Я смолчала о нездоровье, но возмутилась по поводу таких приказов: у этих дам были ключи, они вошли в офис с родственниками председателя, открыли сейф, были взяты какие-то документы… Как вам ситуация? Я, конечно, отказалась. А дальше…
       Да, надо было сделать много начатого Сорочкиным. Здесь проявил себя Виктор Сергеевич Решетнёв. Ему досталось столько, что без помощников не обойтись. Офис требовал наведения в нём порядка, ждали оплаты различные счета и оформления многие документы.  Он, прямо скажу,  очистил авгиевы конюшни. Думаю, сам скажет об этом. Высоко ценю его работу, уважаю результат. И помощницы старались, что понятно: организацию надо крепить. Но… писатели всегда уважали и ценили старших, Сорочкин до последнего дня общался с ветеранами – Динабургским, Саввиным, Атаманенко, Соколовым… Да со всеми. А мне пришлось столкнуться с таким… Началось с того, что как-то подошла ко мне Шаблакова и зло, наступательно заговорила: «Как вы могли написать в романе про Мишину? Так нельзя писать! Вы ей дали таких родственников, больных, … (ещё каких-то – не припомню).
      — Какая там Мишина? Там нет ни одного реального лица – это роман, художественное произведение! В русской классике есть реальные прототипы, а я пользуюсь только жизненными ситуациями, строю модели сюжета…
       Бесполезно: глазёнки горят гневом, ножка топает… Не знает член СПР, что такое жанр романа! Плохо в школе училась, что ли? Кстати, молодая мама с двумя мальчиками, учительница тогда только мелькнула в организации (роман начат в 2007, окончен в 2009 году). Я пришла в офис, и Якушенко с досадой мне рассказал, что эта посетительница целый час ему жаловалась на горькую судьбу: она с близнецами не допускалась родителями мужа в их квартиру, ютится с детьми, сестрой и родителями в двухкомнатной квартире.
       — Она просится к нам в литобъединение, – говорил Якушенко, – почитал её опусы – стихи никакие. Говорю, чтоб шла в «Пегас» при городском ДК, где собираются самодеятельные поэты, не хочет. К нам желает.   
       — И что? Пусть приходит. Молодая, может быть, ещё продвинется…
       Я даже имени этой дамы не спросила. Но история  показалась трогательной, интересной. А у меня любимая невестка Наташа с одним мальчиком, учительница, а на лестничной площадке – соседка с мальчиками близнецами… Я и не припомню, что мне нарисовало эту модель героини, но написано о ней с сочувствием и любовью.
       Дальше – больше. Проходила презентация этого романа «Тихая усадьба» в областной библиотеке имени Тютчева. Коллеги-писатели заполнили зал. Я сразу извинилась за то, что в частные руки не могу подарить книги – тираж очень небольшой. Но в конце мероприятия ведущая нашего сайта Шаблакова взяла со стола книгу и, убегая из зала, проговорила: «Это для школьной библиотеки!» (она там работала). «Дайте подпишу», – не отказала я.
       Пожалела потом, что подарила школьной библиотеке эту книгу. Первым читателем была Шаблакова, она и подняла эту безграмотную злую бучу. С таким же обвинением подошла ещё одна наша учёная дама, Лариса Леонидовна Семенищенкова, которая читала роман в рукописи, а Мишину там в то время не увидела…
       Может быть, всё бы сгладилось со временем, но нет. Меня, как члена Правления, спросили, не стану ли возражать против кандидатур на премию Бояна Шаблаковой и Мишиной. Нет, конечно, они так помогают организации! И тут же, в вестибюле библиотеки при свидетелях Мишина мне закатила такую истерику, с визгами, маханием кулаками, мол, я её опозорила на всю область, я отрезала её отцу ноги (подтверждение, что героиня не она, отец её на ногах, я в глаза не видала её папу), я заплачу ей полтора миллиона… Но, главное, уже на улице, тыча в меня пальцем, орала: «Вы, Вы угробили Сорочкина! Вы говорили с ним утром, а вечером у него случился инсульт!»
       Эту клевету я не могу оставить без внимания.Мы говорили в то утро с Владимиром Евгеньевичем уважительно о текущих делах, он вообще за полгода до смерти как-то особенно был со мной предупредителен и доброжелателен. Я думала, из-за коробки с сувенирами для победителей молодёжного конкурса из Гомеля, потерянной при перевозке в машине, в которую я никак не могла бы войти без водителя, но ответственность пытались возложить на меня, как на возглавлявшую делегацию, за что Сорочкин неоднократно передо мной извинялся. Я заметила кричащей Мишиной, что если она будет судиться, зарясь на полтора миллиона, можно, наверное, найти в смартфонах наш разговор с Сорочкиным. Потом я подумала, что если она способна закатить такую же  истерику Владимиру, то это может свалить человека. А вину Мишиной надо снять с себя и переложить на кого-то другого, я вроде оказалась более всех подходящей. Если я дома пила таблетки и капли, чтобы успокоиться, то человек более близкий мог и удар получить.
       И что теперь? Меня отлучили от памятных мероприятий в честь 100-летия Динабургского, от памяти Сорочкина, игнорируют, как только возможно, участие в мероприятиях, сообщениях о выпускаемых мной книгах… Ни объявления об очередной презентации, ни обложки книги, ни фотоотчёта нет. К славе Валентина Давыдовича я не примазываюсь: в книгу Динабургского «Мгновения вечности» по его желанию вошла моя заключительная статья и стихи, посвящённые учителю – литотцу, как он себя назвал, а меня – литдочь. Это документ.
       Наверное, я проживу и без этого, Бог даст, издам, что есть и будет, пока жива. Но я вошла в СП не с заднего хода, а по всем правилам обсуждения с представлением 2-х книг и 6 (!) рекомендаций. И, оскорбляя меня, оскорбляют наши законы и традиции, наш Устав и тех людей, которые назначали мне премии и награды за писательский труд и присуждали победы в независимых от знакомства с членами жюри конкурсах. Эти же, взявшие на себя руководство члены СПР, вступили в Союз не по Уставу: без книг и рекомендаций, без обсуждения и утверждении на общем собрании. Я лично могу отзываться на поручения только избранного, и в том числе мной, председателя нашей организации В. С. Решетнёва, но команды его помощниц для меня недопустимы.
       Коллеги! Я ухожу от всякого руководства спокойно. Можно сказать, приняв четыре пилюли: первая сонная – никому мы не нужны: ни политикам, ни большой культуре, ни властям, ни руководству самого СПР, ни,  как это не прискорбно, широкому читателю. Вторая – успокоительная – душа моя чиста и спокойна: никому не делала и не желала зла. Третья – бодрящая – всё, что происходит в жизни моей, даёт мне материал для новых произведений. Четвёртая – очистительная – все, и молодые, и старые, добрые и злые – все мы, каждый в своё время, умрём, даст Бог, не разом от бомбы. А книги, может быть, как-то и где-то спасутся. И будущие поколения узнают о наших прожитых годах.
       Каждый писатель имеет право написать документальную вещь, и мемуары. Сейчас, не то, что во времена моей юности, издать можно, что угодно. Кто цензор? Только Бог. Ему и подчиняюсь.