1984. Фогельзанг. А жизнь идёт...

Застывшие страницы моего рода. 1984. Фогельзанг. А жизнь идёт...

А жизнь идёт. Даже бьёт ключом!

Перечитываю своё давнее воспоминание и вижу, как торопилась тогда всё перечислить: побывали, посмотрели, купили, познакомились… Будто боялась что-нибудь упустить. За короткими строчками остались дороги, лица, запахи, наши разговоры — всё то, из чего и состояла жизнь между событиями.
А ведь иногда именно это «между» помнишь дольше всего.

Мы обживались в Фогельзанге. Девочки учились, Игорь служил, я занималась домом, вязала, читала, писала. Постепенно появлялись знакомые, складывались привычки. Уже знала, куда идти за покупками, с кем можно поговорить по душам, у кого спросить совета.

Но стоило выехать за пределы городка, как снова чувствовала себя приезжей: хотелось смотреть по сторонам и ничего не пропустить.

Немецкие дороги казались непривычно узкими. На старых участках, возраст которых превышал мой в несколько раз, под колёсами глухо отзывалась брусчатка. Деревья росли близко к обочинам и смыкались над дорогой кронами. Мы въезжали под зелёные своды, и свет сразу менялся: становился мягким, пятнистым, скользил по стёклам и лицам.

Потом деревья расступались — появлялся очередной городок. Аккуратные дома, красивые дворы, цветы под окнами, на террасах, на нарядных крылечках. За невысокими оградами виднелись дорожки, кусты, небольшие клумбы. Всё находилось близко к улице, почти на виду, но у каждого дома оставалось своё маленькое, заботливо устроенное пространство.

Мне нравилось рассматривать эти дворики. Пока машина проезжала мимо, успевала заметить то горшок с цветами, то скамейку, то особенно ухоженный палисадник. Иногда хотелось остановиться и посмотреть внимательнее: как всё посажено, как сочетаются цвета, почему даже небольшой уголок выглядит таким уютным.
В городках было множество кафе. Столики, витрины, люди, которые никуда не спешили. Кто-то пил кофе, кто-то разговаривал, кто-то сидел один, наблюдая за улицей.

А какой запах доносился оттуда, где жарили сосиски! Их готовили прямо на глазах у покупателей. Подрумянивали, переворачивали, подавали горячими, с нежной горчицей. После дороги такая простая еда казалась необыкновенно вкусной. Пока ешь, уже и сам перестаёшь торопиться: можно постоять, оглядеться, прислушаться к незнакомой речи.

Люди вокруг были самые обыкновенные. Худые и упитанные, молодые и пожилые, серьёзные и смешливые. Кто-то шёл с покупками, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то останавливался поболтать со знакомым.

Заговори они по-русски — вполне сошли бы за наших.

Чужая страна понемногу переставала быть сплошной чужбиной. В ней обнаруживалось столько понятного: любовь к своему дому, повседневные заботы, удовольствие от хорошей еды, привычка задержаться на улице ради разговора.

Мы побывали в Берлине. До поездки я представляла его огромным. Мне казалось, что одного дня не хватит даже на первое знакомство. Впрочем, так и оказалось: увидели немногое, хотя впечатлений привезли достаточно.

В Трептов-парке меня поразили простор и величественность мемориала. Знакомую скульптуру я столько раз видела на фотографиях и в кино, что при встрече не испытала неожиданного потрясения. Словно увидела то, что уже давно знала.

А вот пространство вокруг, каменные саркофаги, их строгий ряд воспринимались совсем иначе, чем на снимках. Фотография выбирает за тебя, куда смотреть. Здесь нужно было идти самой, останавливаться, поднимать голову, ощущать расстояния.

Посетили и Дворец Республики. Я не сразу поняла своё отношение к этому огромному зданию. Удивляла прежде всего доступность: мы свободно заходили, поднимались на разные этажи, заглядывали в залы, в которых могли проходить партийные съезды и другие мероприятия государственного значения. Никто не требовал от нас объяснить, зачем пришли и что хотим увидеть.

Походили, посмотрели, потом поели в одном из находившихся там заведений и вышли — с тем немного растерянным чувством, которое остаётся, когда ожидал одно, а встретил совсем другое.

Зато берлинский зоопарк понравился безоговорочно. Причём не только детям. Животных было много, развлечений тоже, и повсюду — чистота. У каждого вольера хотелось задержаться. Только соберёмся идти дальше, как кто-нибудь из девочек снова что-то замечает — и мы останавливаемся.

В зоопарке взрослые быстро забывают, что пришли прежде всего ради детей. Сами начинают высматривать, удивляться, звать друг друга посмотреть. Так было и с нами.

Постояли у Бранденбургских ворот.

Мне хотелось соотнести настоящий Берлин с тем, который сложился в воображении. Но за один день невозможно узнать город. Мы увидели лишь несколько его мест, прошли по отдельным улицам — и всё-таки уезжали не с пустыми руками.

День заканчивался. Девочки устали, мы тоже. Впечатления ещё не улеглись, а уже пора было возвращаться.

Ничего, думала я, времени впереди много. Служить в Германии будем пять лет. Ещё успеем приехать, рассмотреть, запомнить.

Тогда нам казалось, что мы знаем, сколько времени отведено каждому месту нашей жизни.

Была и другая поездка — в бывший концентрационный лагерь. О ней осталось тяжёлое воспоминание. Чистота, аккуратность, безупречный порядок не успокаивали, а делали пребывание там ещё тягостнее. Мне трудно было совместить увиденное с тем, что я знала об этом месте.

Оттуда хотелось вернуться домой, в свою квартиру, пусть временную, но свою. Где звучит пианино, голоса девочек, где я окружена живыми повседневными заботами и обычными делами.

В Фогельзанге мы жили дружно. Может быть, потому, что находились далеко от родных. Здесь нельзя было просто собраться и пойти к маме, оставить у бабушки детей, заглянуть к давней подруге. Люди, жившие рядом, постепенно становились друг другу ближе.

В Доме офицеров вместе встречали Новый год. Проводили конкурсы, к которым каждая часть представляла выпечку, поделки, вязаные вещи.

И тут уж было на что посмотреть!
За каждым изделием стояли чьи-то вечера, терпение, умение. Обсуждали узоры, рассматривали схемы, любовались отделкой, спрашивали, как связано и где куплена пряжа. После таких встреч возвращалась домой с новыми замыслами: это бы попробовать, и такое тоже неплохо бы связать…

А пряжа в Германии была великолепная.

Первое посещение магазина потребовало от меня большого самообладания. Хотелось сразу потрогать всё, рассмотреть каждый цвет, приложить один моток к другому. Мягкая, ровная, красивая нить сама просилась в руки.

Сказать, что в своей жизни я не видела пещеру Алладина с многоцветьем пряжи — нельзя. В Ленинграде я регулярно бывала на Калининском рынке! Когда оказалась там впервые, получила «рукодельный» шок. На бесконечных прилавках лежали пасма шерсти и акрила немыслимых цветов. Десятки рядов с прилавками.
 
Представьте набор цветных карандашей. Уже после 12 карандашей начинается восхищение, после 24 — восторг, а если их: 30, 40, 50? Что-то подобное произошло на Калининском рынке, но нити были одной толщины, немного колючие и состав их был ограничен овечьей шерстью и акрилом.

Немецкие магазины пряжи были восхитительными: шерсть овечья, козья, верблюжья, пух ламы, кролика и ещё чья-то. В названиях мелькало: меринос, альпака, ангора. Разная толщина нити и неповторимая на ощупь: мягкая, шелковистая, бархатистая, с ворсинками, гладкая, пушистая.

Но показать потрясение я, конечно, не могла.
Мы же из СССР. У нас этого добра — пруд пруди!

Поэтому перебирала мотки с самым невозмутимым видом. Щупала, рассматривала — так, будто зашла между прочим и ещё неизвестно, найдётся ли здесь что-нибудь достойное внимания. Но несколько мотков всё-таки купила.

Дома от невозмутимости не осталось и следа. Захотелось немедленно взять спицы, набрать петли, почувствовать, как мягкая нить скользит между пальцами.

В вязании я люблю не только готовую вещь. Само её появление доставляет удовольствие: ещё недавно лежал моток, а теперь под руками растёт полотно, проступает узор. Можно посмотреть, потрогать, прикинуть, как будет выглядеть дальше.

И всё-таки новую пряжу хотелось не столько разглядывать, сколько вязать из неё. Не откладывая.

Похожее потрясение я испытала и в продуктовом магазине. Одновременно — столько видов колбасы! Столько сыров! Йогурты, печенье, незнакомые фрукты, всевозможные упаковки.

Первые месяцы деньги уходили прежде всего на «попробовать». Купишь одно — интересно, какое на вкус другое. Принесёшь домой, рассмотрим, попробуем, поделимся впечатлениями. Что-то нравилось больше, что-то меньше, но само разнообразие казалось невероятным.

Даже два яблока можно было купить на поддончике, затянутом плёнкой. Два обыкновенных яблока — и отдельная аккуратная упаковка.

А главное, фрукты были круглый год.

Я вспоминала, как во время учёбы Игоря в академии он однажды зимой принёс домой пять килограммов яблок. На моё недоумение объяснил: помог в столе заказов разгрузить машину с продуктами, и в благодарность ему разрешили купить яблоки.
Целых пять килограммов. Зимой. Тогда это было событием.

За три ленинградских года я несколько раз покупала бананы. Сначала нужно было отстоять многочасовую очередь. Потом принести домой зелёные плоды, укутать их и спрятать в тёмное место — дозревать.

Приходилось ждать и время от времени проверять: ну как они там?

А здесь бананы лежали в продаже постоянно. Жёлтые, спелые, с настоящим банановым запахом. Можно было купить и сразу съесть. К такой доступности тоже нужно было привыкнуть.

За всеми этими покупками, поездками, домашними хлопотами шла служба Игоря. Большую её часть мы не видели, но она постоянно присутствовала в нашей жизни: в его занятости, усталости, редких свободных часах.

В апреле состоялись состязания по управлению ракетными ударами. Наш дивизион занял второе место в Группе советских войск в Германии.

Я помнила, каким Игорь его принял, сколько труда потребовалось ему и офицерам. Поэтому второе место было для нас не просто строчкой в результатах.

Командир дивизии представил отличившихся офицеров к правительственным наградам. Игорь был представлен к ордену Красной Звезды.

А на День ракетных войск и артиллерии в 1984 году Панкову Игорю Антоновичу вручили погоны подполковника.

Полное имя, звание — всё это звучало торжественно. Но для нас он оставался нашим папой. Человеком, которого ждали к ужину, которому девочки рассказывали свои новости, рядом с которым хотелось поделиться и важным, и самым обыкновенным.

Ещё через несколько месяцев Игорь получил новое назначение — старшим офицером в штаб ракетных войск и артиллерии Группы войск в Германии, в Вюнсдорф.

Наши пять лет в Фогельзанге закончились гораздо раньше, чем мы предполагали.
Игорь уехал к новому месту службы, а мы начали собираться.

Снова разбирали мебель, упаковывали вещи. То, что совсем недавно с таким удовольствием расставляла по местам, теперь приходилось снимать, складывать, заворачивать.

Дом менялся на глазах. Исчезали привычные мелочи, пустели полки. Комнаты ещё оставались нашими, но уже готовились отпустить нас.

При сборах всегда находится что-нибудь, заставляющее задержаться: отложенное рукоделие, книжка, какая-нибудь небольшая вещица. Берёшь в руки — и вспоминаешь, когда появилась, с чем связана.

Потом всё-таки укладываешь в коробку. Некогда. Впереди дорога.

На весенних каникулах, уже в 1985 году, мы переехали.

В Фогельзанг приехали с двумя дочерьми. Так же, вчетвером, покидали его — во всяком случае, со стороны всё выглядело именно так.

Только на прощание городок преподнёс нам ещё один подарок.

Уезжала я немножко беременной.

Среди разобранной мебели, коробок и дорожных забот с нами отправлялась новая жизнь. Пока ещё совсем незаметная, не требовавшая ни отдельного места, ни собственного чемодана.

Впереди были Вюнсдорф, другая квартира, у Оксаны — пятая школа, у Светы — четвёртая и очередное привыкание. Мы ещё не знали, как всё сложится.
Но нас уже становилось больше.

А жизнь идёт…