Патина

«Груня, неси наливочку! Хочу, чтобы ты со мной посидела. Давненько не сиживали вместе!»

«Чай, старый ты из ума выжил? Я на твою половину уже годков двадцать не хаживала. Как волки живем, да все не разбежимся». «Груня, куда же нам уже разбегаться? Мы с тобой ниточка из одного клубочка…» «Точно, умом тронулся старый! А девицы твои, видать, так, случайно в клубочек-то наш затесались. То-то я его всю жизнь разматываю и заново сматываю».  Ты не серчай, родная, дурак был, молодой, бес попутал. Тащи наливочку! Слово тебе доброе хочу молвить».

Груня так и на стул присела. Смотрит и не узнает Гринюшку своего. Не заболел ли. А сама подумала: столько лет не смотрела на него – видеть не могла: много боли причинил. Сердце окаменело. А тут присела, и такое тепло по телу разлилось: родной, свой, дорогой. Надо еще сказать, что и не ударил ни разу. Вон сколько бабы от своих по деревне бегали, было дело, и у нее пару раз прятались. Буйные, страшные ироды. Где это видано, чтобы мужик бабу бил? Не по-Божьи это, от лукавого, да и змей зеленый многих сгубил. А мой - постарел, осунулся, только все так же глаза горят, когда смотрит на меня. Улыбнулась мысленно.
«Грунюшка, так где наливочка-то? Чего застыла?»
«Сейчас, Гринюшка, несу». Принесла штофик и две рюмочки. Не пила она вовсе, а тут решила: праздник! Авось, иначе заживем.
Такие они бабьи праздники – секундные... Не стала перечить воле случая.
«Груня, а помнишь, как я свататься к тебе приезжал?» «Помню, Гриня, все помню, как сегодня. Я-то этими днями и живу до сих пор. Красивый, статный, молодой! Какой ты у меня красавец был?»
«Грунюшка, а что же сейчас, совсем в черта лысого превратился, что ты и не смотришь на меня? Как осиротел при жене-то живой».
Опешила. «Гринюшка, да что ты, это ж ты словца ни одного не скажешь. А я что, бабья моя доля, молчу. Ты ж у нас голова. Не перечу да не лезу».
«Грунюшка, а помнишь я тебе подарок привез, ни у кого такого не было…»
«Помню, миленький, знатный сервиз! И сегодня такого ни у кого нет».
«А неси-ка, Грунюшка, мы из него наливочку пить будем!»
«Точно, умом выжил…» Но побежала, не стала сердить: хоть в эти минутки вспомнит радость, молодость. Совсем ведь толком не жила, ласки мужней не знала.
Принесла, поставила. А он тут и разошелся. Взял чашечку, а она с налетом столетней давности.
«Груня, эх, плохая ты у меня хозяйка! Неумеха! Посмотри, какая грязь! Как же нам пить наливочку-то. Так хотелось душеньку отвести…» Рассерчал. Сидит, надулся, в сторону Груни даже смотреть не хочет. Окончился праздник, была радость да сплыла.
А Груня присела рядышком, заплакала да и говорит: «Гринюшка, родненький, так ведь эта патина нашей семейной жизни. Как чай пили с гостями на нашу свадьбу, радость разделяя с ними, так и прибрала я его. Посмотри, сколько счастья с тех пор прибыло! Не стала я начищать их – дорог мне тот день».
«Патина! Грунюшка, а ведь и правда мы с тобой хорошую жизнь прожили, деток вырастили, Бога не гневила, а что ж живем-то сейчас порознь?»
«Гринюшка, родной, с тех пор столько воды утекло, уже и не вспомнишь. Только времени сколько потеряли, сами у себя украли…»
Посмотрел тут Гриня на Груню, и будто лет двадцать пролетело – только реверсом назад. И так ему тепло стало…
Положил голову ей на грудь да и выдал: «Не серчай, родная. Прибери-ка чашечки да не мой – пусть так… и это… приходи ко мне сегодня вечерком – ужинать будем. Начнем все сызнова. На наш век еще хватит!»