2 Радиация людей не боится. Армянская АЭС

     После решения нашего начальства закрыть тему контроля наплавки корпуса реактора мы очень расстроились, но уходить из ВНИИ атомных электростанций пока не собирались, хотя и начали задумываться. Да и куда идти? Менять шило на мыло не хотелось, а тут платили прилично, и всё необходимое для работы появлялось по первой просьбе. Вдобавок нашу группу начальники озадачили новой «суперважной» темой, как они считают, – контролем трубчатки парогенератора. Ну мы и рады стараться: создали макет установки за два года.
     Прилетели втроём на Армянскую АЭС для проведения экспериментов на действующем парогенераторе. Заходим в лабораторию испытания металлов, а там, кроме троих молодых армян, сидят за столами сплошь русские женщины, и так они искренне были рады нас видеть, что свои эмоции выплёскивали просто через край, не стесняясь армянских коллег: «Ну какие прекрасные русские фамилии, – и начинают перечислять наши, – просто ухо ласкают! А то у всех тут фамилии с одинаковыми кончиками на “-ян”». Все смеются: и женщины, и мужчины-армяне. Позже мы узнали, что женщины в лаборатории – это жёны ключевых сотрудников атомной станции, командированных в Армению на длительный срок для передачи опыта и знаний, приобретённых на разных АЭС Советского Союза. Подобное практиковалось на всех новых АЭС.
     Наш руководитель Виктор начал налаживать отношения с молодым начальником лаборатории Рафиком, а к нам с Михаилом подлетел армянин нашего возраста и потащил за собой со словами: «Пойдёмте, чего я вам покажу». Он оказался фотографом. Затащил нас в свою лабораторию:
     – Меня зовут Левон, – разлил спирт по рюмкам, – за знакомство, мужики!
Закусывали копчёным мясом: очень острым и очень жёстким, которое раскусить было просто невозможно, а можно было только попытаться его рассосать со временем. Не самая подходящая закуска для спирта.
     Виктор нас «обрадовал»: плановая остановка нужного нам блока АЭС затягивается на неопределённый срок из-за внезапно возникшей потребности Республики Армения в электроэнергии, а у нас командировка выписана на одну неделю, и деньги нам тоже выдали исходя из этого срока. Наше начальство из ВНИИ говорило: «И этого срока вам должно хватить с избытком. К вашему приезду всё уже будет подготовлено: залезай в парогенератор и контролируй трубчатку вашим экспериментальным оборудованием, пока сил хватит».

     Больше недели мы каждый день только и слышали: «Ещё немножечко подождите, и вот-вот остановим реактор. Отдыхайте пока». Последние слова относились только ко мне и Михаилу – Виктор с утра уезжал на АЭС заниматься подготовкой к испытаниям. А мы с Мишей просыпались, когда хотели, и во время утреннего чая прикидывали, чем бы нам таким интересным заняться до обеда. Поначалу мы с утра прогуливались по городку, но нам это быстро надоело. Всегда портится настроение, когда видишь недоделанные города, в которых вынуждены жить люди. Вот таким я и увидел в 1985 году Мецамор – городок работников Армянской АЭС, самой южной в СССР и единственной атомной станции на Кавказе до сих пор. Город Мецамор основан в 1969 году в связи со строительством АЭС. Задумки главного архитектора города основывались на уверенности, что со временем город должен был стремительно разрастись, поскольку помимо уже строившихся двух блоков АЭС планировалось построить ещё два. Если судить по недостроенным корпусам центра культуры и развлечений, центра спорта и других разных центров, то иначе как грандиозными эти задумки архитектора не назовёшь. Вот только мы не увидели нигде никакой строительной техники, что укрепило нас в мысли: этот недострой навсегда. Видимо, планы «наверху» поменялись или деньги почему-то быстро закончились. Их даже не хватило, чтобы улицам между жилыми корпусами городка дать названия.
     Разочаровавшись в городском туризме, мы с Михаилом стали проводить все утренние часы на балконе нашего номера в гостинице на пятом этаже, где, похлёбывая чай, рассматривали Турцию невооружённым глазом. До неё от гостиницы всего-то около тридцати километров, и все эти километры, как нам показалось, были засажены сплошь  виноградниками, которые зрительно будто  упираются в двуглавый Арарат с вершинами Масис (5165 м.) и Сис (3925 м.). Издалека кажется, что они рядом, а на самом деле между ними около 11 километров. Да и никакие это не горы, а вулканы. Последний раз Арарат извергался в 1840 году. Раньше Арарат принадлежал армянскому народу, но по договору большевиков с Османской империей гора отошла Турции в 1921 году.
     И вот наконец-то наступает время обеда, а это значит, что нам с Михаилом пора в путь – на атомную станцию, чтобы вкусно и бесплатно поесть в столовой вместе с сотрудниками. Идём мы неторопливо: уж очень солнечно на улице, да и куда спешить, если АЭС расположена почти на окраине городка? В лаборатории металлов нас уже поджидает фотограф Левон. В принципе, мы были не против посмотреть в очередной раз, что он нам хочет показать в своей фотолаборатории, но только теперь дружно говорили ему, что запивать будем водой.

     Прошла неделя, и реактор наконец-то остановили на плановый ежегодный профилактический осмотр. Когда мы зашли в реакторный зал, увидели, что крышка с парогенератора была уже снята, но к нему никого не подпускали дозиметристы – главные люди на АЭС. Только они определяют, что можно делать на АЭС и как долго.      
     Если говорить по-простому, на человеческом языке, без академических словечек, то конструкция АЭС ничем не отличается от паровоза. И там, и там вода разогревается в котле, а получившийся пар в паровозе крутит колёса, а на АЭС – лопасти турбин, вырабатывающих электроэнергию. Но есть нюанс: вода в котле АЭС чрезвычайно радиоактивна, и её нельзя выпускать на волю из замкнутого первого контура даже в виде пара. Поэтому на АЭС используют специальное устройство – парогенератор, в котором тепло, вырабатываемое в первом контуре, превращается в пар во втором. Теоретически весь второй контур АЭС считается нерадиоактивным, включая парогенератор и турбины, но это пока в трубках парогенератора, через которые передаётся тепло первого контура во второй, не появляются сквозные дыры. Такие дырявые трубы обычно определяют по повышенному в них радиационному фону и «глушат», заваривая сваркой.  Мы разработали оборудование, позволяющее регистрировать в трубчатке парогенератора любые опасные дефекты, а не только сквозные.
     Дозиметристы сказали, что подпустить нас к парогенератору смогут в лучшем случае только через три дня из-за повышенного радиационного фона и высокой температуры в парогенераторе. Прошли три дня. Конечно, за это время парогенератор не сильно остыл, а радиация в нём не особенно ослабла, но появилась информация о сокращении времени планового ремонта, поэтому нам обозначили точный срок проведения наших экспериментов – завтра.
     Мы пошли поглядеть на место проведения завтрашнего эксперимента, а дозиметристы нам вслед: «Только смотреть недолго!» Горловина парогенератора незначительно возвышалась над полом реакторного зала. Внутри парогенератора уже была установлена металлическая лестница, а внизу был виден дощатый помост, стоя на котором человек оказывался напротив многочисленных входных отверстий труб. Я так низко наклонился над горловиной парогенератора, чтобы получше рассмотреть место завтрашней работы, что мой дозиметр выскочил из нагрудного кармана рабочей куртки и упал на помост. Полезть за ним я не решился из-за запрета «дозиков», да и без спецодежды достаточно слегка коснуться стенки парогенератора, чтобы потом несколько часов отмываться от радиоактивной грязи. Хотели сообщить об инциденте Рафику, нашему куратору, но его найти не удалось. Решили пойти пообедать. После, ожидая Рафика, занялись настройкой нашей аппаратуры, громко обсуждая случившееся. Нас услышал молодой парень-армянин и, ни слова не говоря, как был в тапочках на босу ногу, нырнул в парогенератор и выскочил из него почти мгновенно, держа в руке мой дозиметр. Уж я-то его благодарил, благодарил… А он в ответ:
     – Ерунда, я радиации не боюсь!
     – Она тебя тоже, – сказал наш руководитель Виктор.
     Видимо, он вспомнил, как на Кольской АЭС ему пришлось снять кожу с кисти руки, чтобы удалить внедрившуюся в неё радиоактивную занозу. Свой дозиметр я, как и положено, сдал в конце дня дозиметристам, а утром следующего дня ко мне подошёл Рафик, наш куратор:
     – Сергей, – лицо Рафика было необычно серьёзным, – в каких местах на станции ты вчера был? Вспомни всё, это очень важно.
     Я сразу почему-то понял, что здесь замешан мой дозиметр, и всё ему рассказал. Рафик облегчённо выдохнул и заулыбался:
     – Дозиметристы с ума сходят – доза у тебя запредельная. Не знают, куда тебя направить на обследование, собираются в Москву, там специалисты лучше.

     Вот так и начался этот долгожданный день. Михаил и Виктор устроились около регистрирующей аппаратуры, а на меня надели защитный герметичный костюм и прозрачную защитную маску, чтобы, не дай бог, на моё тело не попала радиоактивная грязь; от радиации костюм не защищал. Я спустился по лесенке в жерло парогенератора и сразу ощутил его жар. Всё-таки 50 градусов в таком обмундировании переносить труднее, чем 100 градусов голым в бане. Дозиметристы разрешили мне «париться» в парогенераторе не более 15 минут. Говорят, что так я получу предельно допустимую месячную дозу облучения, после чего находиться человеку в реакторном зале запрещено в течение месяца. Так что второй попытки у меня уже не будет, и каждая секунда была на счету. Пот сразу прилепил к телу одежду под защитным костюмом. А тут ещё нервы на пределе из-за радиации. Пробую вставить пневмопистолет в отверстие первой трубки, а его дуло в неё не входит. Сообщение по связи: «Суй в следующую». Засунул. Нажимаю на курок пневмопистолета, и сжатый воздух затягивает измерительный датчик в трубку парогенератора, а, протащив его заданное расстояние, автоматически отключается, как и было нами задумано. Вытаскиваю датчик из трубки назад руками за кабель. Пистолет готов к новому выстрелу. И так продолжается до команды: «Время вышло. Закрепи в трубке пистолет и выходи». А я и не заметил, как быстро пролетели эти 15 минут. Усталости никакой, но всё же было желание побыстрее выбраться из этой радиоактивной парной.
     После меня в парогенератор полез Виктор. Его крупное тело, сопоставимое в талии с входным отверстием парогенератора, не без усилий скользнуло вниз. Как он потом вспоминал: «Сразу очки залило потом, и входные отверстия труб пришлось нащупывать пальцами». Прошло 15 минут, и Витя вылез из парогенератора. Михаил его обрадовал: «Есть явные сигналы от дефектов!» После этих слов Виктор решил, что нет надобности кому-то ещё лезть в парогенератор. Пощадил он болезненное худощавое тело Михаила от испытания жарой и радиацией, да и кто будет контролировать эвакуацию нашего электронного оборудования из «грязной зоны», если мне и Виктору теперь вход в неё уже закрыт?

     Местное руководство неожиданно для нас решило вырезать трубку из парогенератора, в которой мы обнаружили дефекты. Операция, доложу вам, крайне трудоёмкая. Наши результаты подтвердились, причём обнаруженные в трубке трещины ещё не стали сквозными. Безоговорочная победа! Доказана принципиальная возможность контроля трубчатки парогенератора АЭС. Ура, товарищи! Все в кассу – получать премию!
     Всё наше оборудование, что использовалось внутри парогенератора, пришлось оставить на атомной станции: отмыть его от радиоактивной грязи было невозможно. А работы по этой теме наши начальники решили закрыть, правда, сказали, что временно – из-за нехватки в данный момент конструкторов, способных создать автоматическую установку, заменяющую человека при контроле трубчатки.
      Ну а мы в ответ решили распрощаться с ВНИИ атомных электростанций: надоело нам создавать макеты установок, доказывающих принципиальные возможности решения задач; очень захотели поучаствовать в разработке оборудования, действительно нужного нашей стране сегодня, а не в далёком будущем. Уходили не абы куда: у нас уже было приглашение поработать во ВНИИ радиационной техники. Так уж получилось, что радиация очень не хотела нас отпускать от себя далеко.