Николай Пушкин

Внук великого поэта  Александра Сергеевича  Пушкина лежит на брюссельском кладбище Иксель — под серой плитой, в чужом, разлинованном на квадраты мире, среди вересковых кустов, примятых ветром.
Здесь, вдали от России, покоится человек, который всю жизнь носил фамилию, ставшую для него не просто именем, а судьбой, крестом и оправданием. Николай Александрович Пушкин.

Он родился 3 апреля 1885 года в тихом уездном Венёве, что под Тулой, в семье Александра Александровича Пушкина — старшего сына поэта от второго брака с Марией Александровной Павловой. Дом на Московской улице, где прошло его детство, до наших дней не сохранился. Но сама земля Тульской губернии, где Пушкины владели имениями, где сам Александр Сергеевич бывал проездом, — эта земля, должно быть, навсегда осталась в его памяти как что-то тёплое, живое, настоящее.

Потом был Петербург, юридический факультет Московского императорского лицея. В 1907 году он поступил на военную службу, получил чин прапорщика и уволился в запас. С 1910 года служил земским начальником в Веневском уезде, позднее — чиновником по особым поручениям при тульском губернаторе. Жизнь его шла по обычному руслу человека его круга: служба, семья, тихие вечера с книгами, охота, разговоры о будущем России. Он был «внуком Пушкина» — и это звание, тяжёлое и светлое одновременно, не давило на него, а скорее обязывало быть незаметным, достойным, не выкрикивать своё родство, не торговать им.

Но история распорядилась иначе. Первая мировая война, мобилизация в 1915 году, Первый гусарский Сумской полк, расквартированный в Кирсанове Тамбовской губернии. Потом — революция. Пушкины не приняли её. Не потому, что были убеждёнными монархистами, а потому, что для них, людей закона и порядка, весь этот кровавый хаос, весь этот слом, был гибелью того самого «дворянского гнезда», где всё держалось на чести, на слове, на памяти рода. В 1917 году они уехали из России — в Турцию, затем в Белград, наконец, в Брюссель. С 1923 года — Бельгия. Работа в банке. Обычная жизнь эмигранта, зарабатывающего на кусок хлеба, но живущего где-то там, в глубине, совсем другим.

И вот здесь, в этом тусклом европейском изгнании, началось его настоящее служение. Служение не делу, не карьере, а имени. Он переводил повести своего деда на французский язык. Он писал статьи о том, как в Лопасне обнаружили рукопись «Истории Петра I». Он создавал портреты Натальи Николаевны, писал исследования по русской истории — «Куликовская битва 1380 года», «Загадочное лицо русской истории». И он рисовал гербы. Да, те самые дворянские гербы — Пушкиных, Толстых, Нарышкиных, Лермонтовых, Суворовых — созданные тушью в 1938–1940 годах, с удивительным, почти средневековым тщанием, когда вся Европа уже стояла на пороге новой бойни. В качестве источника он использовал русский гербовник 1800 года. В предисловии к своему несостоявшемуся гербовнику он написал: «Стремясь сохранить для детей и дальнейшего потомства имя и традиции, которыми они вправе навеки гордиться, я занят восстановлением своего семейного архива». В этих словах — весь он. Не жалоба на утраты, не тоска по прошлому, а спокойная, упрямая работа памяти.

В ноябре 1935 года в Брюссель приехал Бунин. Он читал лекцию о Толстом, но Пушкин, как всегда, не отпускал его. В письме к Рощину он обронил: «Ныне (19-го) вечером я у Пушкиных (Николай Александрович — родной внук Александра Сергеевича)». Что говорилось в тот вечер, неизвестно. Но Бунин — тот самый Бунин, который мечтал «так почувствовать» Пушкина, который когда-то, юношей, стоял в церкви возле сына поэта и не сводил глаз с его «белой курчавой головы» и «костлявых, тонких пальцев», — теперь сидел за столом с внуком. И, должно быть, вглядывался в его лицо, ища те же черты, тот же жест, то же молчание. Он подарил ему свою фотографию с надписью: «Дорогому Николаю Александровичу Пушкину». Два русских человека, два изгнанника, один — великий писатель, другой — внук великого поэта, они пили чай в чужом городе и говорили, вероятно, о том, что было когда-то Россией.

Много позже, в 1958 году, у Пушкиных побывал Катаев. Он запомнил старика — семидесятитрёхлетнего, «бодрого, свежего, сухого, подтянутого», который выглядел моложе своих лет. И отметил поразительное: в профиль Николай Александрович напоминал деда, а глазами — Гончарову. Это странное, почти мистическое сходство — профиль Пушкина и глаза Натальи Николаевны — как будто сама природа, сама история свела в одном лице две линии, два начала: мятежное, гениальное, трагическое — и тихое, покорное, несущее на себе всю тяжесть чужого гения.

Он прожил долгую жизнь. Умер 18 ноября 1964 года, в Брюсселе. В семье Пушкиных всегда говорили на русском языке. Внук поэта, Александр Александрович, вспоминал: «В семье разговаривали исключительно на русском, и когда я пошёл в школу в 1948-м, по-французски знал только :Бонжур, мадам, мерси, мадам!».
Они активно общались с родными, оставшимися на родине. Надежда Алексеевна, жена Николая Александровича, переписывалась с бывшей соседкой по Малому Останкину, и в одном из писем признавалась: «Что в Останкине? Существует ли ещё наш дом или развалился? Я очень грущу без деревни, которую так любила. Здесь мы живём скромно, у нас много друзей, но…».

Он не написал ни одной гениальной строки. Он не совершил ничего, что вошло бы в учебники. Но он сделал то, что оказалось, может быть, важнее: он сохранил память. В чужой стране, среди чужого языка, он рисовал гербы, переводил повести, писал о находке рукописи. Он держал нить, которая могла оборваться. И когда думаешь о нём, приходит на ум пушкинское:
 «Но пусть мой внук
 Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь...». Внук услышал.
И передал дальше.

https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал