3. Очерки из прошлого. Баня. Улица. Садик

    На Дар-горе, возле базара, была общественная Баня №5. Возможно она и сейчас есть, но свои функции она вряд ли выполняет. В бане, на втором этаже, были мужской и женский отделы, так называемые общие, где была большая раздевалка с деревянными широкими и длинными лавками. Места на лавках разделялись подлокотниками, а одежду вешали на два крючка, которые были прикручены на высокой спинке каждого места лавки. Было большое моечное отделение с каменными лавками и оцинкованными тазами, в торце моечного отделения было три душа и дверь в парилку. Билет в общественную баню стоил шестнадцать копеек, столько же тогда стоила буханка ржаного хлеба. На первом этаже бани были так называемые "рублёвые" отделы, мужской и женский. Билет туда стоил рубль и время помывки разделялось на сеансы по одному часу двадцать минут. В рублевом отделении раздевалки были в виде кабинок на шесть или восемь человек, точно не помню, помывочная с душами, парная, и самое главное- бассейн с холодной водой. В то время бассейн считался особым шиком, поэтому это удовольствие стоило рубль, что по тем временам было достаточно много. Например, средняя зарплата у рабочих была сто рублей, у руководителей сто двадцать. Тем не менее, чтобы пойти в рублёвый отдел в выходной день, надо было билет купить заранее, за два- три дня, а лучше за неделю, причём тогда надо было сходить и купить в кассе, заказать онлайн было нельзя- не было ни интернета, ни компьютеров, ни даже мобильной связи и сотовых телефонов. В общий отдел по выходным тоже была очередь. Люди приходили, в предбаннике на стульях уже сидели страждущие помыться, надо было занять очередь и ждать. Чистые и довольные после бани посетители постепенно, по одному, или вдвоём, втроём, кто как пришёл - с семьёй, с друзьями, или в одиночестве, выходили, а очередные, соответственно заходили и занимали освободившиеся места в раздевалке. Ждать приходилось порой до часа, а то и больше. В холле второго этажа располагалась парикмахерская. Она так же разделялась на мужской и женский отделы, и был общий холл для ожидания. В парикмахерской всегда стоял специфический запах волос и одеколона, это был либо одеколон «Тройной», либо «Шипр», ещё пахло чем-то кисловатым, наверно это из женского зала распространялся запах перекиси, которая применялась при окрашивании волос. В мужском зале стояли, кажется, четыре больших специальных кресла, они вращались вокруг вертикальной оси, могли подниматься и опускаться с помощью педали. Кресла были для взрослых, а детей сажали на дощечку, которую клали на подлокотники этих кресел. Я не любил стричься, у меня был какой-то неконтролируемый рефлекс, когда к моей шее сзади подносили жужжащую машинку для стрижки, по моей спине и шее в районе позвоночника как будто начинал протекать переменный электрический ток, и я непроизвольно втягивал шею с головой в плечи, на что парикмахерша ругалась и говорила, что так стричь она не может.

   Улица наша была довольно интернациональная. Рядом с нами, татарами, жили евреи дядя Сеня и тётя Фира Шварц, по другую сторону от нас жила баба Лида Епифанцева, через улицу, напротив жили украинцы тётя Шура и дядя Гриша по фамилии Солёные, рядом с ними дядя Толя и тётя Маша Поповы, дальше Парамзины- дед Василий с женой, рядом с бабой Лидой- дядя Саша и его жена Маша Беспаловы, дальше баба Варя. Отца на улице все звали Николай, дядя Коля, маму звали Рая, тётя Рая. Почти в каждом дворе были дети. Нас с Ахматом, считай было двое, Гена был уже взрослый. У Шварцев была дочь Люба, постарше меня лет на пять-шесть, у деда Василия Парамзина жил его внук Костя, мой ровесник, одноклассник и друг детства, у четы Беспаловых была дочь Елена, ровесница Любы и сын Сергей. Сергей был ровесником, одноклассником и другом Ахмата. У Поповых была дочь Таня, она была помладше меня на год-два. У бабы Лиды каждое лето жил внук Лёшка, он был старше меня года на четыре-пять. Почти всё свободное время и дети и взрослые, особенно бабушки, проводили на улице. Дети играли в прятки, догонялки, выше ножки (типа «пол — это лава»). Бабушки сидели на лавочках и вели разные разговоры. Еще у пацанов была очень популярна игра «в банку», играли в пуговицы, ножички, и гоняли мяч. Зимой играли в снежки, ходили на горку кататься на санках, заливали маленький пятачок льда и гоняли шайбу, кто настоящей детской клюшкой, кто импровизированной, сделанной из ствола уже не нужной новогодней ёлки.

   В те времена, это годы примерно 1974…1978, по улицам, на повозках, запряжённых лошадкой, ездили старьёвщики. Они скупали старую одежду, разное тряпьё. Не знаю, для чего это нужно было, но за какие-нибудь старые штаны и рубашку можно было выручить 15-20 копеек, и купить на эти деньги стаканчик сливочного мороженого, или бутылку лимонада. Кстати, стеклянные бутылки тогда тоже принимали за деньги в специальных приёмных пунктах, надо было только их отмыть и снять этикетку, а в магазине можно было сдать пустую стеклотару в обмен на такое же количество бутылок лимонада, или пива, доплатив за содержимое. Например, бутылка лимонада стоила 20 копеек, а пустая бутылка- 12 копеек. Сдаёшь пустую чистую бутылку, доплачиваешь 8 копеек и получаешь целую бутылку лимонада. Поэтому бутылки тогда никто не выкидывал. Так же обменивались и молочные бутылки, банки из-под майонеза. Пластиковых бутылок и контейнеров тогда не было.

                Детский сад

   Из воспоминаний раннего детства помню, как мама водила меня в садик, это был детский сад №25. Он был в полукилометре от дома и зимой меня всегда возили на санках, я обожал кататься на санках. В другое время, когда не было снега, ходили пешком. Иногда вечером меня забирал отец, когда он приходил дети мне кричали: "Артур! За тобой дедушка пришел!" Я им сердито отвечал: "Это не дедушка! Это мой папа!" искренне не понимая, почему они думают, что он дедушка, тогда мне было невдомёк, что в возрасте около пятидесяти уже вполне можно быть дедушкой. А однажды мама пришла за мной в садик вечером, после парикмахерской, волосы у неё были в бигудях и сверху она повязала полупрозрачный платок, так, что спереди из-под платка были видны бигуди. Увидев это, я сразу вспомнил популярных тогда артистов Вадима Тонкова и Бориса Владимирова, изображавших Авдотью Никитичну и Веронику Маврикиевну. Мама была Маврикиевной. Я тут же сердито сказал ей, что она похожа на Веронику Маврикиевну, что она меня позорит перед всеми детсадовцами, и велел больше за мной в таком виде в сад не приходить.
    Из детсадовского периода есть групповая фотография, некоторых детей я помню, но не многих. Хорошо помню садиковского друга Андрея Деревянкина, мы с ним очень дружили, раза два, а может и больше, были друг у друга на днях рождения. Андрей тоже жил в частном доме, на Дар- горе, где-то в квартале от нашего дома. После садика мы с ним расстались и больше не виделись, и только однажды, когда мне было лет двадцать я узнал, что Андрей пьёт и работает могильщиком на Даргорском кладбище.

   Еще помню внешне нашего музыкального педагога. Как звали её, забыл, но помню, как она задорно играла на пианино на утренниках в садике и умела по-доброму, спокойно утихомирить разрезвившихся малышей или подбодрить и убрать лишнее стеснение перед выступлением со стихом. Позже, я иногда, но очень продолжительное время, практически до самого отъезда в Москву в 2021 году, встречал её на улице в нашем районе. Она, конечно, менялась, потом постарела, но лицо её оставалось таким же светлым, приятным и узнаваемым, а глаза блестели все тем же задором, как и сорок пять лет назад.

В следующем очерке буду вспоминать школьные годы. Постараюсь в понедельник выложить. Всем хороших выходных!