Алексей

Алеша.


…с испытательным сроком два года восемь месяцев.

Алексею несколько похорошело. Условно. Условно, ****ь, условно! Даже закружилась голова, ноги сделались лёгкими, грудь выпрямилась и сам он весь завоздушился, как невидимые за судебным потолком, но сущие и вездесущие облака. Мама сидела понуро, не меняясь в лице. Батя, наоборот, весь стал подвижный и какой-то залихватский. Адвокат скучно собирал со стола бумаги в портфель. Слетевшая с кепи дремавшего доселе на стуле конвоира жирная муха порхнула басовито в сторону усталой молодой секретарши, щедрый макияж которой не скрывал припухших век. Сам же конвоир зашуршал в кармане, достал ключи и открыл дверь решётчатой клетки, впустив воздух свободы пыльного зала заседаний дворца правосудия.

Маленькой голосистой толпой выползли из зала, успокаиваясь и постепенно рассасываясь в коридорах. У турникета распрощались с адвокатом, встали втроём на улице, у входа. Мама оловянно пялилась на судейскую вывеску и всё покачивала молча головой. Зато отец широко улыбался, озорно и часто оглядываясь на почти пустую улицу.

— Ну, что, Алексей? Вроде отмазались, — отец явно хотел выпить. Алексей желал того же.

Заглянули в «Теремок». Время обеденное, в зале ожидаемо пусто. Взяли три по сто. Маму быстро развезло. Заплакала:

— Помнишь, Алёша, мы к тебе в музыкалку на концерт приходили, в восьмом ты тогда учился? Ты Шопена играл. Так мы гордились с отцом.

— Ладно, мать, не начинай. Было и было, — отец морщился левой, не парализованной половиной.

— А теперь вот — наркотики, — мама вытерла слезу. — Где мы не доглядели?

— Трава не наркотик, — Алексей машинально взял бутерброд. — Всё будет нормально. Условка же.

— А институт? Тебя же больше не восстановят? Где учиться собрался?

— Мам, сейчас уже не Советский Союз, вышка необязательна. С отцом буду работать, там платят — будь здоров.

— Не всё в деньгах…

Попререкались ещё немного. Добавились. Дальше — смутно.

Утром уже, похмелившись, батя звонил начальнику. Договорился.

Работали вдвоём, борзо. Бабок стало — как говна за баней. Алёша полюбил дорогой коньяк. Мама его за это иногда поругивала, сама-то всё больше по водочке. Отец угорал над обоими: пил всё, что горит.

Прошёл весёлый год, второй. В Крым больше не ездили — скукотища. Брали летом неделю отгулами, грузили УАЗик битком всякой всячиной — и на реку. Там вино шло за воду, шашлыки — вместо хлеба.

Как-то, уже под конец срока, Алексей явился на отметку. А у них там — обед. Сиди, говорят, жди.

Начал подрёмывать уже, расплескавшись на стуле. И тут всплыл в дрёму запах. Смесь жасмина (хотя Алексей не уверен был, как пахнет жасмин) и черешни с летним яблочным маревом. Стало туго в паху. Глаз дёрнулся с застывшего под двойной оконной рамой паучка и остановился на обтягивающей узкие бёдра мышиной юбке, диагональю стремительно охватил женского кроя китель и старлейские погоны, споткнулся и остановился в ангельском серо-зелёном, окружённом безупречно белым.

— Кто на отметку — заходим! — Шопен замурлыкал по клавишам.

Когда дошла его очередь, Алексей, от стеснения перепутавший поначалу свою фамилию, всё же пригласил в кафе. Отсмеявшись — а кольца-то нет на пальце! — она ответила: «Следующий!» и посмотрела на следующего. Алексея мерно и неумолимо выпихнул воздух чиновной суеты. Только вот из мыслей она уже не уходила. Думалось всю неделю.

И в день седьмой надел костюм, рубашку, галстук. Пришёл с утра. Нет её. Не её смена сегодня. Ничего. Подождём ещё. Неделя — за год. На работе посекундно глядел на часы, обедал молнией. Вечером наворачивал круги вокруг пятиэтажки, ускорял время. Не пил — ни с отцом, ни с матерью. Спать шёл пораньше. Хуже тюрьмы — выходные. Даже за пиано сел. Но быстро бросил — расстроенное, столько лет никто не играл. Читал Головачёва, Петухова. Не цепляет совсем, хотя раньше в электричке — шло.

Вторник. К девяти был у отдела. Выбритый, в галстуке. Доходяги-условники косились. К девяти подъехала нестарая «девятка». Она, поднимаясь с пассажирского, на прощание поцеловала вдолгую черноусого красавчика-водителя в пижонской олимпийке. Алексей, будто пьяный, отметился. А вечером и впрямь уснул пьяный. И на следующий день — в сопли. Потом оно как-то встало на рельсы, и уж пить он больше не прекращал.

Вместе с мамой отметили её последнюю зарплату. Водка горчила тогда осознанием — за что её попёрли из банка. «Я им подарила 15 лет, руководила отделением! Меня же в облсовет звали, а я пошла в этот сраный банк!» — мама никак не успокаивалась, пока совсем не сморилась и не уснула прямо на кухонном стуле.

Весной отец совсем ушёл. Через месяц они с мамой развелись. Алёша давно уже не работал с ним, поэтому видеться стали очень редко. После той весны второй раз с отцом встретился на маминых похоронах, уже в декабре. Разговаривали мало. Общих тем не находилось. Отец зашился. А Алексей больше нигде не работал.

Квартиры хватило года на два. Когда пришли приставы, вытащили только матрас — и тот на помойку. Долгов по коммуналке скопилось, как за «Мерседес».



Оксана.

«Вот уже и справила 35. А говорят — баба ягодка опять. До этого ещё дожить… Будто вчера ещё училась в педе, а вот ведь — уже 35», — Оксана заёрзала на жёсткой скамейке пригородной электрички. Скоро её остановка. Неплохо устроилась, в сущности: живёт в загородном посёлке, работает в центре, дом, семья — всё в полном.

С соседней лавки на неё уже минут пять неотрывно глядел бомжеватый старик. Она не выдержала:

— Вы чего-то хотели?

— Ты же Оксана? — дед не церемонился.

— Да, и что?

— Я же Лёха, мы с тобой на первом курсе… не узнала меня?

— Лёша? Ты… Так неожиданно. Как поживаешь? — Сама подумала: «Эк тебя жизнь потрепала. Чисто дед».

— Нормально я. Не люблю жаловаться. Руки-ноги целы — значит, нормально.

Помолчали неловко. Оксана сдалась первой:

— Где работаешь?

— На кладбище. Могилки копаю. Хорошая работа. Всегда есть чего выпить да пожрать. И начальство не ругается. Правда, иногда приходится пораньше вставать. Но я привыкший. Вчера вот, в пять утра… но перед выходом стаканину всё равно махнул.

— Ага, — Оксана поёрзала, глядя на табло. «Ну, скоро там моя станция?» Спросила, где живёт.

— Так там же, на работе. У нас там сторожка. Печка есть, лежанки. И на работу недалеко. Не то, что тебе!

Лёха закашлялся в смехе, обнажил беззубый чёрный рот. От него воняло дешёвым табаком и заквасшим горьким потом. Оксана сдуру спросила про личную жизнь.

— Была личная жизнь, да вся кончилась. Помёрла моя бабёнка зимой. Утром проснулся — она уже холодная.

— Соболезную. Сколько ей было? — не удержалась. Веяло от этой истории какой-то скрипучей, притягательной гнилятиной.

— 28, что ли. Я паспорт не смотрел. А всё палёнка. Я вот всегда пью самопляс и всем советую. Им никогда не отравишься. Всё натуральное. Не слушала. Херачила спиртягу. Дохерачилась.

— Слушай, извини, рада была увидеться. Моя остановка. Пока.

Весь день после Оксане было тошно. А через неделю наступил Новый год. Всё плохое и старое забылось, осталось только приятное. Забылся и Лёха, возникший снова в памяти только на встрече выпускников, помаячил минут десять, заинтересовав всех необычной своей историей. И пропал снова. Теперь уж — навсегда.