Часть 2 окончание. Подушка, крем и пельмени

Аннотация: Семья Марины учится жить по новому договору. Девочки дают друг другу клятву гордого молчания: не кричать, не унижаться, не давать Виктору власти над своим страхом, а тот кроме сюрприза, накормил всех пельменями

Глава 7. Подушка, крем и пельмени

За окном кружили крупные хлопья снега, а мороз рисовал на стёклах причудливые узоры, предвещая скорый приход Нового года. Но в квартире царила иная, напряжённая атмосфера, далекая о праздничного одидания.
Виктор пришёл в субботу, после обеда. Марина открыла дверь и увидела, что в одной руке он держит пакет с продуктами, а в другой — что-то тяжёлое, завёрнутое в большой пакет.
— Проходи, — сказала она, отступая. — Девочки дома.
Он кивнул, разулся, повесил на вешалку пальто, оставил пакет с продуктами на кухне, прошёл в комнату девочек, поставил свёрток на пол. Даша и Маша сидели на диване, прижавшись друг к другу. Они смотрели на свёрток, потом на Виктора.
— Здравствуйте, — сказал он, не торопясь. — Садитесь. Все.
Марина села на диван с ребёнком на руках. Девочки — рядом, Маша забралась с ногами, Даша сидела прямо, сжав колени. Виктор остался стоять. Он вытряхнул пакет — и перед ними оказалась подушка. Не обычная, не пуховая, не мягкая. Она была обшита грубой, тёмно-коричневой тканью — похоже на мешковину, но плотнее. На ощупь — твёрдая, как будто набита не пером, а чем-то тяжёлым.
— Это воспитательная подушка, — сказал Виктор. — Специальная, комплект к скамейке.
Маша, догадавшись о её предназначении, тихо всхлипнула, но не заплакала. Даша смотрела не отрываясь. Ребёнок, увидев подушку, разволновался и захныкал. Марина стала его успокаивать.
— Она не мягкая, — продолжил он, поглаживая ткань. — И не пушистая. Она весьма плотная. Очень плотная. Внутри — остатки ткани из старой одежды. Ей уже лет двадцать. Мои дочери сшили.
Он помолчал, глядя на подушку.
— Когда у вас будут большие провинности — не мелкие, не за тройки, а серьёзные — эта подушка подкладывается под живот. Вы ложитесь на скамейку лицом вниз, животом на подушку. Она приподнимает зад — чтобы удар был точнее, больнее, но и чтобы не повредить внутренние органы.
Даша сглотнула. Маша уткнулась лицом в плечо сестры.
— Эта подушка, — Виктор поднял глаза на девочек, — сшили мои дочери. Давно. Когда они были маленькими — лет восемь-десять, как вы сейчас.
Он сел на стул, положил подушку на колени.
— Дочери замужем, живут в других городах. Но когда они были маленькими — они тоже ложились на эту подушку. Не часто, надо сказать. Но бывало.
Марина смотрела на него — внимательно. Она слышала от него про первую семью, но не знала деталей.
— Моя покойная жена говорила: если уж наказывать, то так, чтобы не покалечить. Чтобы синяки были, чтобы больно было, чтобы помнили — но чтобы внутри всё было цело. Дети выросли, а подушка осталась — как память о дочках. Не думал, что пригодится. А потом познакомился с вами — и понял: пригодится.
В комнате повисла тишина. Маша перестала плакать — ей стало интересно. Даша смотрела на подушку уже не со страхом, а с каким-то странным уважением.
— Она не злая, — сказал Виктор, погладив подушку. — Она — справедливая. Не любит, когда её используют зря. Но если по делу — она помогает. Чтобы вы выросли хорошими людьми.
Он встал, положил подушку обратно на ткань.
— Сегодня мы её не используем. Сегодня я просто покажу, чтобы вы знали, что она есть. Чтобы понимали — это не пытка. Это инструмент. Как молоток. Им можно гвоздь забить, а можно палец разбить. Зависит от того, кто держит.
Марина кивнула. Она поняла — он не пугает. Он объясняет.
— А если мы будем хорошо учиться? — тихо спросила Маша. — Если не будем шалить?
— Тогда она будет мирно лежать в шкафу, — Виктор улыбнулся уголками губ. — Пыль собирать. Как и должна.

Даша вдруг спросила:
— А ваши дети... они вас любят? После... после ремня и подушки?
Виктор посмотрел на неё долго. Потом кивнул.
— Очень. Ониуже давно выросли, но  понимают — я делал это, потому что любил. Потому что хотел, чтобы они выросли людьми.
Он помолчал.
— И вы поймёте. Когда-нибудь. Может быть, не сразу. Но поймёте.
Он свернул подушку, завязал ткань.
— Пока она полежит у вас в шкафу. А сейчас — сегодня нет повода её обновлять. Давайте обедать, я пряников принёс.
Марина кивнула, вставая с дивана, и ушла на кухню. Она поняла — первая часть урока окончена, её место на кухне.
Девочки переглянулись. Маша шёпотом спросила:
— Даш, а она правда не злая?
— Не знаю, — Даша тоже шёпотом ответила. — Но он говорит правду. Я чувствую, что лучше нам не испытывать её в деле, а вот ремень испытать сегодня придется.
И она была права.

***
Пока шло «воспитание», Марина грела воду на плите. Руки дрожали, но она заставляла себя двигаться ровно и методично, словно заведённый механизм, чтобы не выдать отчаяния.
«Вот и сбылись слова вороны! — думала она. — Он подушку принёс, и будет пороть моих девочек, а буду кормить его обедом, кормить пельменями, которые он же и принёс!»
Пока девочки получали свою порцию наставлений, Марина бросила пельмени в кипяток. Они закружились, будто маленькие белые лодки, несущиеся к берегу сытости.
***
Потом была порка — обычная, без подушки, но брещентовый  ремень ударживал их за поясницы. Виктор отложил ремень и достал из сумки тюбик с ментоловым кремом. Девочки замерли. Он и раньше приносил крем, но наносила мама — и это было привычно, не так стыдно. Сейчас Виктор сказал ровным, деловитым тоном:
— Теперь знакомая вам обработка. С этого дня это станет частью воспитательной процедуры — вместо дополнительных ударов. Без крема будут синяки и дольше заживать, но наказание останется наказанием.
Даша почувствовала, как внутри всё сжалось. Она посмотрела на сестру — в глазах Маши был такой ужас, что стало тошно. Виктор, заметив их замешательство, добавил спокойно:

— Не бойтесь. Это для лечения, вы своим мужественным поведением его заслужили. Считайте, это мне предновогодний подарок. Ложитесь по очереди, я намажу быстро и аккуратно.
Маша плакала беззвучно, с дрожью в голосе. Слёзы текли по щекам, но она не возразила, потому что знала: спорить бесполезно. Легла на доску лицом вниз. Виктор выдавил немного крема на пальцы. Даша, стоявшая у стены, отвернулась — не могла смотреть, как чужой мужчина прикасается к телу сестры. Она слышала, как Маша вздрогнула от первого прикосновения, как выдохнула резко, и как Виктор сказал спокойно:
— Лежи ровно. Так быстрее.
«Он обещал нас не унижать!» — Даша чувствовала, как внутри поднимается волна стыда — не за себя, а за сестру. За то, что чужие руки, мужские, шершавые, касаются её наказанной кожи. Это было хуже самих ударов, потому что удары — это боль, а прикосновения — это унижение. Маша стиснула зубы, ногти впились в ладони. «Только бы не заплакать. Только бы не показать, как мне тошно».
Потом Виктор сказал:
— Вставай. Твоя очередь, Даша.
Она легла на доску. Тело дрожало, но она не плакала. Чувствовала, как Виктор подтянул ей трусики, как холодный крем коснулся раскалённой кожи, как его пальцы — уверенные, аккуратные, но чужие — начали втирать мазь круговыми движениями. Она закрыла глаза, стиснула зубы и думала:

«Это не он. Это просто руки, которые снимают боль, которую только что доставили. Это просто лекарство, а кто мажет — не имеет значения».
Но на самом деле имело м огромное значение. Потому что это был мужчина, который только что бил ремнём, а теперь касался тела. Это неправильно, и стыдно, и унизительно. Она чувствовала, как внутри что-то ломается — не от боли, а от осознания, что она полностью в его власти. Он может делать с ней всё, что захочет, и она не может сопротивляться, потому что это часть договора, часть наказания, часть цены за еду и крышу над головой.

Виктор намазывал быстро, профессионально, только там, где было нужно. Когда закончил, сказал спокойно:
— Готово. Вставай. Одевайтесь обе, а я выйду.
И потрясённые девочки встали. Ноги дрожали, и они не смотрели друг на друга, потому что не могли — слишком стыдно. Оделись молча. Когда Марина вошла в комнату звать их к столу, слёзы уже успели высохнуть, оставив лица бледными. После крема жжение утихло, боль не уходила, а лишь пульсировала, отдаваясь в пояснице и где-то глубоко внутри. Но хуже физической боли был стыд — липкий и тяжёлый, как старый воск, который невозможно соскрести.
— Что он сделал? — Марина, увидев их лица, поняла всё без слов, но всё-таки спросила.
— Намазал кремом, — ответила Даша ровно, и в голосе не было слёз — только холодная решимость. — Сам. Вместо дополнительных ударов. В первый раз в жизни ко мне прикоснулся мужчина.
— Это… это было ужасно, — Маша вытерла слёзы, руки дрожали. — Хуже, чем ремень.
— Знаю, — Даша сжала кулаки. — Но мы не можем ничего сделать. Это часть его правил: усиление наказания обезболиванием вместо дополнительной порции ударов. Мы не отдали ему нашу боль — тогда он забрал наш стыд.
Они вышли на кухню. Маша спросила с дрожью в голосе, но так, что Виктор, сидевший за столом, поднял глаза:
— Зачем вы сами?.. Зачем вы нас мазали?
«Ворона предупреждала!» — Марина побледнела и посмотрела на Виктора. В её взгляде был такой упрёк, что он на секунду отвёл глаза. Потом сказал спокойно:
— Это часть воспитательной процедуры. Без крема будут синяки, а я делаю это быстро и аккуратно. Подушка защитить ваши внутренние органы от повреждения, если надо будет наказывать сурово.
— Но вы мужчина, — вздохнула Марина, и голос дрогнул. — Они девочки, и им стыдно.
— Я знаю, — Виктор посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было оправданий — только усталая уверенность. — Но это необходимо. След — часть наказания. Если добавить ударов, они будут хромать в школу, а я не хочу, чтобы их дразнили. Наказание должно быть наказанием: строгим, но без вреда здоровью.
Марина замолчала, потому что понимала: он прав, и спорить бесполезно. Повернулась к девочкам, сказала с дрожью в голосе:
— Идите, умойтесь. Я подаю пельмени.
Девочки ушли в ванную. Марина слышала, как они плачут там.
Она сжимала край стола, ногти впились в ладони. «Он перешёл черту. Он не должен был трогать их. Это уже слишком». Но не могла ничего сделать, потому что на столе была его еда, были его правила, его ремень. Если бы она не позволила ему делать это — останутся без еды, без крыши, без пенсии. Она чувствовала себя предательницей и плакала беззвучно, стоя у плиты. Слёзы падали в кипящую воду.
«Простите меня, девочки. Я не смогла уберечь вас даже от этого».

Обед после бури
*
После порки Маша и Даша сели за стол молча. Умывшись, переодевшись и слегка придя в себя, они ели через силу — ради братика, ради мамы, ради самого выживания. Впечатления от наказания были слишком яркими, чтобы их можно было заглушить едой.
Виктор налил сметану, разложил пельмени и спокойно произнёс:
— Ешьте, красавицы. Горячие. Вы их честно заслужили своим поведением. Аппетит приходит во время еды — не ждите, а начинайте.
«Вкусно», — Маша осторожно попробовала. Потребовался второй пельмень, чтобы проверить и оценить вкус. За ней последовала Даша. Голод постепенно отступал, тепло разливалось по животу и понемногу растапливало лёд страха, хотя тяжесть в груди оставалась. Виктор ел размеренно, не торопя их, прекрасно зная, что сытость — это тоже форма защиты.
Позже он спросил:
— Красавицы, ваша порция сегодня вышла больше. По школьным оценкам — и раздевание, и привязь, и ремень — всё по уговору. Крем получили за мужество и как сокращение наказания, а привязь позволила его не увеличивать. Уважаю ваше поведение. Мороженое на десерт будет.
— Мы не хотим пугать братика, — ответила Даша, глядя на пустеющую тарелку ровным голосом, хотя внутри всё дрожало.
О линии гордости она решила не говорить. Девочки быстро поняли: он раскусил их тактику. Их молчаливое, «каменное» раздевание, реакция на привязь и крем — отчаянная попытка сохранить лицо, не давая ему власти над страхом — не ускользнули от внимательного взгляда.
Он достал из сумки резиновые тапочки, спортивные брюки, футболки и носки для обеих.
— Это вам премия за мужество, — сказал он. — Вместе с кремом. На улице уже не жарко, дома тоже батареи чуть тёплые, босиком ходить не надо. А ещё вот это… — он положил на стол конверт. — Стипендию вы не заслужили, но я выхлопотал единовременное пособие от военкомата.
Девочки поблагодарили и ушли переодеваться. Вернувшись, заметили, что взгляд его стал тяжелее, но не от злости, а от чего-то иного — может быть, от разочарования или, наоборот, от уважения. Даша про себя подумала: *«Заботливый садист, кремом сам намазал. Пусть бьёт, но я не отдам ему свою боль, и Маша не отдаст. Это — наше последнее оружие»!
Оценив обновки, Виктор достал коробку мороженого с шоколадной крошкой:
— На десерт гордым девочкам. Обмыть обновки.
Ели медленно, наслаждаясь холодным, сладким, почти праздничным вкусом. Впервые за месяцы мороженое было разделено с мамой и этим мужчиной. И тогда Даша не выдержала: когда тарелки были убраны, а в комнате повисла тяжёлая, вымученная тишина, она посмотрела на него прямо:
— Почему вы так… жестоки с нами? Мы же не ваши дети.
Он положил ложку и посмотрел на неё не сердито, а устало — будто этот вопрос он слышал не первый раз и ответ был давно выстрадан.
— Расскажу, если интересно. У меня была жена. Её никогда не били, родители считали: пусть растёт свободной. В итоге выросла избалованной стервой, меня не уважала, детьми не занималась, всё было только для себя.
Он помолчал, взял чашку, но не стал пить.
— Меня самого ремнём пороли. Я воспитывал своих детей так, как умел и как меня учили. Они выросли людьми. А она… разбилась на машине с любовником. Дочери взрослые, замужем, живут далеко, созваниваемся только по праздникам.
Девочки замерли. Марина опустила голову, судорожно сжимая край скатерти. В воздухе повисло нечто тяжёлое — не от самих слов, а от прожитой боли, которую он не прятал за формальностями или оправданиями.
— Я не хочу, чтобы вы выросли такими, как она, — продолжил он, но твёрже. — Вы умные и гордые, но мир не прощает лени и слабости, и бьёт часто — и физически, и душевно. А девочкам без отца надо помнить, что мой ремень не ломает вашу гордость, он добавляет ей ответственности, чтобы вы знали: за каждым выбором есть цена, и за свободой — тоже.
Он помолчал, потом добавил спокойнее:
— И подушка, и скамейка, и ремень, и крем — всё это части одной системы. Моя покойная жена понимала это. Она говорила: наказание должно быть справедливым, но не жестоким. Больно, памятно — да. Но не калечащим. Подушка — для защиты. Ремень — для наказания. Ремешки — для привязывания и профилактики увеличения наказания. Крем — для лечения. Всё связано и все имеет смысл.
Даша посмотрела на него — и впервые увидела не садиста, а человека, который прошёл через что-то тяжёлое и теперь пытается сделать то же самое для других. Пусть криво, пусть жёстко, пусть стыдно. Но пытается.

*
Разговор с мамой
*

Когда Виктор ушёл, Марина позвала девочек в свою комнату. Они сели на кровать, она обняла их обеих и сказала с дрожью в голосе:
— Простите меня. Я не знала, что он будет сам намазывать. И про скамью тоже ничего не знала. Я думала, он принесёт крем, и я сама это сделаю, как раньше.
— Это не твоя вина, мам, — Даша посмотрела на неё, и в её глазах не было упрёка — только усталая мудрость. — Это его правила. Мы, соглашаясь на порку, знали, на что идём, но не знали про крем. Это часть его воспитательной системы. Он бьёт — он и лечит. Он наказывает — он и заботится. Это замкнутый круг.
— Но это… это слишком, — Марина вытерла слёзы. — Он не должен был трогать вас. Он считает, что должен — вместо дополнительной порции ремня. Но я не договорилась об этом. Он сам так решил.
— Мама, просто он заметил нашу гордость и решил сделать её частью наказания, — Даша покачала головой. — Иначе, зачем ему крем самому мазать, и эта подушка? Он не может оставить нас с синяками — это было бы заметно в школе. А так: бьёт, мажет, и через два дня следов нет. Чистая работа сурового воспитателя.
— И как из него выйти? — вздохнула Маша.
— Машенька, никак, — Даша посмотрела на сестру, и в её взгляде была та самая сталь. — Мы уже в нём. Мы согласились, подписали договор своим молчанием. и жаловаться некому. Теперь мы должны гордо терпеть всё — и ремень, и крем, и стыд, и даже эту воспитательную подушку. Это наша цена.
— Но это несправедливо, — Маша заплакала снова, и её голос был тонким и сдавленным, как у совсем маленькой девочки, какой она и была. — Почему он решил, что может трогать нас? Мы не просили его мазать нас! Нам было стыдно, мам, так стыдно, что я хотела провалиться сквозь пол. Он шершавыми пальцами... мне... и я лежала и не могла пошевелиться!
Марина прижала её к себе крепче и стала гладить по волосам, и её руки были тёплыми и мягкими — не как его, не чужие, не мужские, а мамины, родные, и Маша уткнулась ей в плечо и всхлипывала, и плечи её мелко тряслись.
— Я знаю, родная, — Марина говорила тихо, почти шёпотом, и голос её дрожал. — Я знаю, как вам стыдно. Я понимаю. И мне очень жаль, что я не смогла это предотвратить. Но послушайте меня: он не делал ничего, кроме крема. Быстро, аккуратно и только там, где было нужно. Это не ласка и не насилие. Это процедура — холодная, неловкая, стыдная, но процедура.
— А разве это не одно и то же? — Маша подняла заплаканное лицо. — Мужчина трогает тебя, и ты лежишь. привязаная, и терпишь!
— Нет, — Марина сказала твёрже, хотя внутри всё сжималось. — Не одно и то же. Я знаю, потому что мне было хуже. Мои родители привязывали меня к столу и пороли так, что я не могла сидеть неделю. И никто меня потом не мазал кремом. Никто не спрашивал, больно ли мне. Никто не приносил пельменей. То, что делает Виктор, — жёстко, стыдно, больно. Но это не то, что было со мной. И я сделаю всё, чтобы с вами не было того, что было со мной.
Даша молчала, но слушала каждое слово, и что-то в ней медленно, трудно, как тяжёлый камень с горы, сдвигалось — не принятие, ещё нет, но понимание, что мама говорит правду, и что есть разница между жестокостью и холодной заботой, даже если обе горят.
— Потому что мы зависим от него, — Даша обняла сестру. — Но мы не отдадим ему нашу душу. Только тело, а души — наши. И когда мы вырастём, мы уйдём, как мама ушла. И никогда не вернёмся, только никого проклинать не будем.
— Даш, а ты… ты как ты сегодня крем вытерпела? — спокойно спросила Маша, шмыгая носом.
— Не больно, но очень  стыдно, — Даша ответила честно. — Мне очень хотелось кроичать, но я стиснула зубы и думала: это просто руки, которые снимают боль. Просто лекарство. А кто мажет — не имеет значения.
— Имеет, — Маша посмотрела на неё. — Ты же сама знаешь.
— Знаю, — Даша вздохнула. — Но иначе я бы не выдержала.
Марина слушала их, и сердце её разрывалось, потому что она понимала: Даша права, и выхода нет, и они действительно в замкнутом круге. Единственное, что она могла сделать — быть рядом, любить их, поддерживать и надеяться, что однажды всё это закончится и они будут свободны.
— Я люблю вас, — вздохнула она. — Больше жизни. И я всегда буду рядом. Что бы ни случилось — вы можете прийти ко мне. Всегда. Даже если вам стыдно. Даже если вам кажется, что я виновата. Приходите.
— Мы знаем, мам, — Даша прижалась к ней. — И мы тоже тебя любим. Несмотря ни на что.
— Мам, — Маша подняла голову, и в её глазах, опухших и красных, мелькнуло что-то почти детское, простое и прямое. — А пельмени были вкусные. Правда. И мороженое тоже. И тапочки тёплые. Только… мне бы хотелось есть их без ремня, крема и без всего этого.
— Мне тоже, Машенька, — Марина погладила её по щеке. — Мне бы тоже очень хотелось.
И они сидели втроём на кровати, обнявшись. За окном кружили снежинки, приближался Новый год. Впереди их ждало ещё много всего — и боль, и стыд, и крем, и ремень, — но также и надежда, и любовь, и семья.
И пока они сидели так, держась друг за друга, в этой маленькой комнате, в этом тёплом кругу материнских рук и сестринских плеч, было что-то, что не мог забрать ни один ремень, ни один стыд, ни один чужой шершавый палец. Они были вместе, и они были семьёй, и это было самое главное.


Продолжение следует