Утром была война Глава 10

Глава 10. Они не должны попасть на Дворцовую

Отбой воздушной тревоги застал их у Зелёного моста. Над Невским проспектом, над серыми чугунными решётками Мойки и мокрыми куполами Казанского собора хрипло пропел городской зуммер, возвещая об уходе немецкого разведчика. Люди осторожно выбирались из бомбоубежищ и парадных, отряхивая мокрую штукатурную пыль с пальто, но на улицах от этого не стало легче: взбудораженный город наполнился патрулями с винтовками наперевес и пронзительными свистками милицейских постов. Кира прижала Раю к стене старого дома за углом, под сень тяжёлого гранитного эркера. Дождь почти стих, превратившись в липкую, холодную взвесь, которая оседала на ресницах и заставляла вздрагивать от каждого порыва балтийского ветра. Под сукном пальто твёрдо давил на рёбра планшет. Бумаги с грифом Особого отдела девятнадцатого года жгли тело так, словно были раскалены на углях. Каждая строчка с подписью отца и Воротынцева теперь означала не просто смертельную опасность, а билет на казнь для комиссара госбезопасности — если эти листы лягут на правильный стол. Но до этого стола ещё нужно было дойти.
— Кира, смотри... — Рая едва слышно тронула сестру за рукав, указывая подбородком в сторону арки Главного штаба. Огромная полукруглая громада здания, выкрашенная в строгую жёлтую охру, перегораживала перспективу улицы. Знаменитая триумфальная арка, увенчанная летящей колесницей Славы, вела прямиком на Дворцовую площадь — туда, где за рядами замаскированных маскировочными сетями фасадов размещалось командование Северного фронта и военная прокуратура гарнизона. Именно туда шёл отец, когда требовалось решить вопросы железнодорожных эшелонов в обход ведомственных интриг Литейного. Но сейчас вход под своды арки был наглухо перекрыт. Прямо перед чугунным въездом стояли полосатые шлагбаумы и тяжелые противотанковые ежи из рельсов. На мостовой застыл серый штабной фургон, а рядом с ним, перерезая улицу от тротуара до тротуара, цепочкой выстроились бойцы отдельного батальона войск НКВД в синих фуражках с малиновыми околышами. Они не просто проверяли пропуска — они останавливали каждого прохожего, выворачивая карманы и сверяя фамилии по длинным бумажным спискам. А чуть поодаль, привалившись плечом к крылу чёрной «эмки» с работающим на холостых оборотах мотором, стоял тот самый человек из квартиры на Мойке. Он сменил промокший плащ на сухой форменный реглан, но Кира безошибочно узнала тяжёлую, приземистую фигуру и серое, как солдатское сукно, лицо. Рядом с ним стоял молодой лейтенант госбезопасности с планшетом на груди. До сестёр сквозь гул редких грузовиков долетали лишь обрывки резких, отрывистых команд следователя:
— ...в ориентировке две. Старшей на вид около двадцати, младшей не больше четырнадцати. При них кожаный офицерский планшет или свёрток. Появиться могут только со стороны Мойки или Морской. Приказ комиссара третьего ранга: на Дворцовую не допустить ни под каким видом. Оружия не применять без крайней нужды, но брать наглухо. Опознаете — сразу в машину и на Шпалерную. Кира глубже вжалась в гранитную нишу, прикрывая сестру полой пальто. Ладони у неё мгновенно взмокли. Воротынцев сработал на опережение с точностью опытного хищника. Он прекрасно знал образ мыслей своего бывшего сослуживца. Комиссар понимал: если девчонки вскрыли тайник деда и держат в руках архив девятнадцатого года, они не побегут в районную милицию и не станут стучаться на Литейный, где всё подчинено его аппарату. Единственное место в городе, где чекистский мандат Воротынцева давал осечку, был штаб фронта — армейское командование, подчинявшееся напрямую Ставке в Москве и с глухим недоверием относившееся к чрезвычайным комиссиям. Арка Главного штаба была захлопнута, словно пасть капкана.
— Они знают про нас, — прошептала Рая, и Кира почувствовала, как крупная, неудержимая дрожь сотрясает хрупкие плечи девочки. — Они стоят у всех входов. Мы не пройдём, Кира. Нас сразу схватят.
— Не схватят, — процедила Кира сквозь зубы. В её глазах, ещё час назад полных растерянности, теперь горела сухая, упрямая злость. — Воротынцев думает, что охотится на перепуганных сирот. Он забыл, чьи мы дочери. Отец водил меня через эти дворы с шести лет, когда в тридцать шестом строили подземные коммуникации штаба. Она осторожно оглядела улицу. На углу Большой Морской и Невского бурлил человеческий водоворот: люди спорили с дружинниками, требовали пропустить их к эвакуационным пунктам, толкались у газетного киоска, где вывесили свежую карту боевых действий. Слишком много глаз, слишком мало места для манёвра. Стоило сделать шаг на открытую мостовую — и бесцветные глаза сыщика с Мойки мгновенно выхватили бы их из толпы.
— Назад, к набережной, — скомандовала Кира вполголоса. — Держи меня за локоть и не поднимай головы. Если кто-то окликнет — не бежать. Идти ровно, будто идём в булочную. Они развернулись и, скользя по влажным стенам домов, двинулись обратно, в сторону Певческого моста. План созрел мгновенно. Если Главный штаб со стороны Невского превратился в крепость, то существовал ещё Зимний дворец — громадный, изрезанный сотнями переходов лабиринт бывшей императорской резиденции, примыкавший к штабным корпусам через Зимнюю канавку. Там располагались запасные входы Эрмитажа, откуда в эти дни день и ночь вывозили в тыл музейные шедевры: ящики с картинами, скульптуры, упакованные в солому сервизы. Там царила неизбежная неразбериха эвакуации, за которой не мог уследить ни один воротынцевский патруль. Но до канавки ещё нужно было добраться. Когда они поравнялись с чугунной решёткой сквера, позади, со стороны набережной, раздался резкий, захлёбывающийся свисток.
— Гражданочки! Стой! Документики приготовьте! Рая вздрогнула и чуть не оступилась на скользком базальтовом сколе. Кира не оглянулась, лишь ускорила шаг, увлекая сестру в узкий, сумрачный проход между жилым флигелем и складскими помещениями.
— Не беги! — выдохнула Кира. — Шагом, Рая, быстро, но шагом! Тяжёлые сапоги за спиной застучали быстрее: преследователь понял, что его требование проигнорировали. Проход вывел их во внутренний двор-колодец, перегороженный поленницами березовых дров и штабелями пустых ящиков из-под снарядов. В глубине двора темнела низкая железная дверь бомбоубежища с намалёванной белой краской стрелкой: «Вход № 3».
— Стоять, стрелять буду! — рявкнул голос у входа во двор. Кира бросила быстрый взгляд через плечо: в арку влетел красноармеец комендантской роты в каске, держа винтовку наперевес, а за ним, тяжело дыша, уже протискивался человек в чёрном реглане. Они выследили их. Они шли параллельным переулком.
— В подвал! Живо! — Кира толкнула Раю к железной двери. Тяжёлая створка была приоткрыта для проветривания после тревоги. Сёстры влетели внутрь, скатившись по скользким бетонным ступеням в сырой, пахнущий хлоркой и застоявшейся водой мрак подземелья. Кира с размаху захлопнула за собой дверь и изо всех сил налегла на рычаг кремальерного затвора. Ржавые запорные клинья со скрежетом вошли в пазы как раз в тот миг, когда снаружи в броню ударили прикладом.
— Открывай, именем закона! Ломом её, Петров, ломом! Глухие удары сотрясали железо, но советские бомбоубежища первой линии строились на совесть — такую дверь нельзя было выбить с наскока даже взводу пехоты.
— Кира... куда теперь? Мы в ловушке? — Рая в темноте судорожно хватала ртом воздух, слёзы текли по её испачканным сажей щекам.
— Нет, не в ловушке, — Кира достала из кармана коробок спичек, чиркнула одной. Жёлтый язычок пламени выхватил из темноты низкие своды кирпичного туннеля. Вдоль стен тянулись толстые чугунные трубы отопления и кабели связи, забранные в свинцовую оплётку. — Это старые подвалы Главного штаба, Рая. Они соединены с галереями Эрмитажа через отопительную систему ещё с прошлого века. Отец показывал мне схему, когда я была маленькой. Нам нужно прямо, до поворота к теплоузлу. Там есть люк, выходящий к Миллионной улице, прямо под окна военного коменданта. Она сжала в руке планшет, поправила воротник пальто сестры и шагнула в сырую, холодную темноту подземного хода. Снаружи, за многопудовыми стенами убежища, бесновались люди Воротынцева, уверенные, что загнали девчонок в тупик. Но они не знали главного: в этой войне за жизнь отца и правду,  сёстры больше не были жертвами. Они несли возмездие, и до Дворцовой площади оставалось всего несколько сотен метров под землёй.
Удары лома в бронированную дверь убежища гулко отдавались в сводах, но с каждым шагом звук становился всё глуше, увязая в сырой, вековой тишине подземелий. Кира вела сестру вперёд, экономя спички и лишь изредка чиркая серным огоньком, чтобы не наскочить впотьмах на торчащие вентили или ржавые скобы кабельных колодцев. Под ногами хлюпала застоявшаяся вода вперемешку с угольной пылью; кирпичные стены, побелевшие от выступившей соли, источали могильный холод. Воздух здесь был тяжёлым, застоявшимся, пахнущим ржавчиной, старой паклей и сырым известняком. Рая не отставала ни на шаг, судорожно вцепившись свободной рукой в полу Кириного пальто. Ужас перед темнотой подземелья отступил перед куда более осязаемым кошмаром: там, наверху, за ними шли живые люди с пистолетами, готовые стрелять на поражение. Тоннель сделал резкий изгиб, обогнув массивный бетонный пилон, и упёрся в тупиковую развилку. Слева шумел глухой поток в канализационной трубе, а справа по стене поднимались железные, покрытые слизью скобы, уходившие вверх, к круглому колодцу вентиляционной шахты. Сквозь щели чугунной решётки наверху пробивался слабый дневной свет и капала дождевая вода.
— Сюда, — Кира спрятала коробок в карман и ухватилась за железную ступеньку. Ржавчина больно впилась в мокрые ладони, но девушка даже не поморщилась. — Лезь первой, Рая. Я подсажу. Только осторожно, не шуми решёткой. Рая, цепляясь непослушными пальцами за холодное железо, полезла вверх. Шахта оказалась неглубокой — всего десяток скоб. Наверху решётку не заварили, её держал лишь слой многолетней уличной грязи да ржавый наплыв по ободу. Навалившись плечами вдвоём, сёстры натужно крякнули. Чугун с глухим хрустом подался, приподнялся, обдав их лица свежим, напоенным озоном и гарью дождевым воздухом. Они выбрались на четвереньках в узкий, тёмный просвет между глухой стеной Эрмитажного театра и гранитной подпорной стенкой Зимней канавки. Ливень кончился, уступив место серой, моросящей полумгле. Зуммер отбоя тревоги уже затих, но улицы вокруг Дворцовой площади напоминали разворошённый муравейник. Кира осторожно выглянула из-за угла гранитной набережной — и замерла, мгновенно отдёрнув голову назад. Вся Дворцовая была оцеплена. Перед полукружием Главного штаба, сверкая мокрыми бортами, стояли не только лёгкие фургоны, но и два броневика БА-20 с пулемётами, развёрнутыми прямо в сторону перекрёстка. Пехотинцы комендантской роты в касках стояли плечом к плечу, проверяя документы даже у командиров в высоких чинах. А у самой арки, прямо под летящей чугунной колесницей, медленно расхаживал старший майор с красными петлицами госбезопасности, окружённый сворой адъютантов. Кира привалилась спиной к влажному граниту и тяжело, прерывисто задышала. Вся их отчаянная решимость — ворваться в штаб, положить на стол прокурору папку с рапортом со станции Дно и потребовать трибунала для Воротынцева — в одну секунду разбилась о трезвую, беспощадную реальность. «Какая же я дура... — обожгла её ледяная мысль, от которой пересохло во рту. — Господи, какая же я наивная дура!» Кто они такие? Две промокшие до нитки девчонки в перемазанных сажей пальто, без документов, удостоверяющих личность военного времени. Стоило им сделать хотя бы десять шагов по направлению к оцеплению, как их перехватил бы первый же сержант заградотряда. Они бы не успели даже открыть рот. Их обыскали бы прямо в караульном помещении, отобрали бы планшет — и передали по инстанции. А кто стоял на вершине этой инстанции здесь, в чрезвычайном секторе обороны города? Тот самый комиссар третьего ранга Воротынцев. Документы просто сгорели бы в печке комендатуры через десять минут после изъятия, а их самих списали бы как безымянных диверсанток или пособниц немецких лазутчиков во время воздушного налёта. С наскока в эту цитадель было не пробиться. Армейское командование было надёжно отгорожено от внешнего мира чекистскими заслонами Воротынцева.
— Кира... — Рая снизу вверх смотрела на сестру расширенными от страха глазами. — Что там? Мы не пойдём?
— Нет, — глухо, с трудом разжимая онемевшие губы, ответила Кира. — Туда сейчас идти — это верная смерть. Мы отдадим отцовский козырь им прямо в руки и сами не доживём до ночи. Она лихорадочно прижала ладонь к груди. Через сукно пальто отчетливо прощупывались жёсткие углы кожаного планшета. Самое страшное заключалось в том, что пока эти бумаги были при них, они оставались живыми мишенями. Любой патруль на мосту, любая рутинная проверка эвакуационных справок на перекрёстке закончится досмотром вещей. Найти у двух беглянок подлинные приказы ВЧК за девятнадцатый год и фамильное дворянское свидетельство на имя Романовой значило немедленный расстрел на месте по законам осадного положения. Бумаги нужно было спрятать. Немедленно, надёжно, там, где ни одна ищейка с Литейного не догадается копать землю.
— Слушай меня, Рая, — Кира присела перед сестрой на корточки, заглядывая в её осунувшееся лицо. — Домой нам пути нет. Там засада. Николай Петрович нас не примет — он дрожит за свою шкуру и, скорее всего, уже доложил Воротынцеву обо всём, о чём мы говорили. В центре города нам не укрыться ни на час. Единственный человек, который не предаст отца и у которого нет телефона, чтобы вызвать милицию, — это тётя Анна. Рая вздрогнула:
— На Охту? Пешком? Через весь город?
— Через весь город, — твёрдо подтвердила Кира. — Туда, за Неву, проверки доходят в последнюю очередь. Тётя Анна — папина родная сестра. Она простая санитарка на пороховом заводе, её никто не станет связывать с делом на Литейном. Но идти туда с этой папкой нельзя. Если нас перехватят на мосту — конец всему. Кира огляделась по сторонам. Узкая гранитная набережная Зимней канавки упиралась в глухой арочный переход между старым зданием Эрмитажа и флигелем. Под сводами арки, у самой воды, темнела глубокая строительная выемка: в предвоенные месяцы здесь укрепляли набережную, но с началом мобилизации бросили гранитные плиты и штабеля просмолённых просмольщиками досок прямо у парапета. Кира протиснулась за штабель. Там, в полумраке под массивным гранитным блоком, образовалась сухая, укрытая от дождя ниша. Девушка расстегнула пальто, достала офицерский планшет и сафьяновый футляр. Сняв с шеи шёлковый платок, она бережно, в несколько слоёв замотала кожаную папку, а сверху туго обвязала найденным в мусоре обрывком просмолённой изоляционной ленты. Вода сюда не доберётся даже в наводнение. Она протиснула свёрток в самую глубь щели под плитой, задвинув его обломком кирпича и присыпав мокрым песком. На пальто осталась лишь зашитая в подол маленькая фотография матери да маленький железный ключик, снова спрятанный под ворот платья на груди.
— Запомни это место, Рая, — Кира тяжело поднялась на ноги, отряхивая испачканные колени. — Зимняя канавка, вторая арка от Миллионной, под четвёртой плитой у воды. Если со мной что-то случится...
— Не говори так! — со слезами оборвала её Рая, вцепившись в её мокрую руку. — Не смей даже думать! Мы вместе!
— Вместе, — Кира обняла сестру за плечи, чувствуя, как у самой сжимается горло.  — Но помнить ты обязана. Теперь мы чистые. При нас ничего нет, кроме ключа. Она выглянула из-под арки. На набережной Невы было пусто, лишь серые волны с шумом бились о мокрые гранитные ступени спуска, да вдалеке, над куполом Смольного, кружил аэростат заграждения, похожий на гигантскую серую рыбу. Путь предстоял долгий и страшный. Нужно было выбраться на набережную, пройти по Дворцовому мосту и через стрелку Васильевского уйти на Петроградку.  Потом просочиться мимо патрулей у Литейного моста, обойти стороной Финляндский вокзал и далее мимо Большеохтинского моста уйти на рабочую, заводскую окраину — на Охту, в деревянные двухэтажные бараки, пахнущие речным илом, торфом и заводским шлаком. Кира поправила на Рае сбившийся платок, закрыла пальцами дрожащий подбородок сестры и тихо, но с несокрушимым упорством прошептала:
— Пошли. До комендантского часа осталось три часа. Нам нужно успеть перейти реку.
Сумерки навалились на город с тяжестью намокшего брезента. До комендантского часа оставалось меньше часа, когда сёстры, шатаясь от усталости и леденящей сырости, добрались до предмостных застав. Пройти мимо Литейного моста Кира даже не пыталась: там стоял усиленный заслон с пулемётным гнездом и прожекторами. Пришлось кружить глухими переулками Выборгской стороны, прибившись к рабочей колонне с завода «Арсенал». Заводчане в брезентовых робах угрюмо шагали со смены на рытьё окопов, и в этой серой, пахнущей махоркой и металлической стружкой толпе две озябшие девчонки сумели проскользнуть мимо контролёров, не вызвав лишних подозрений. Охта встретила их совсем другим Ленинградом. Здесь не было гранитных набережных, строгих дворцовых колоннад и величия имперских проспектов. За рекой начинался глухой рабочий посад: изрезанные мутными канавами пустыри, штабеля почерневших от дождей дров и ряды двухэтажных деревянных бараков, пропахших угольной гарью, прелым торфом и кисловатым духом Охтинского порохового завода. Ноги в промокших ботинках сбились в кровь, Рая уже не шла, а безвольно повисала на руке старшей сестры, когда в глубине тёмного безымянного переулка показался нужный дом. Это было приземистое бревенчатое строение с перекошенным крыльцом и окнами, почти вросшими в землю. Кира поднялась по скрипучим ступенькам и трижды постучала в низкую дверь, обитую драным войлоком. За дверью долго не откликались, хотя в щелях ставень теплился слабый, желтоватый свет керосиновой коптилки. Потом послышались тяжёлые, шаркающие шаги, лязгнул массивный железный крюк, и дверь приотворилась ровно настолько, чтобы из проёма выглянуло настороженное, иссушенное лицо женщины лет сорока пяти. Тётка Анна — родная сестра отца — походила на него чертами лица, но это сходство казалось жестокой, выцветшей карикатурой. Тот же фамильный прямой нос, те же глубоко посаженные серые глаза, но подбородок был поджат с вечной брезгливой обидой, а тёмные волосы, тронутые ранней сединой, скручены на затылке в злой, тугой узел. На ней был поношенный сатиновый халат поверх тёплой кофты, а от рук резко пахло серным мылом и карболкой заводского лазарета.
— Кто?.. — резко бросила она, поднося коптилку к лицу Киры, и вдруг осеклась. Огонёк в стекле дрогнул. — Кирка?.. Райка?.. Вы с ума сошли?! Она не бросилась обнимать племянниц, не ахнула от жалости, увидев их перемазанные сажей щёки и посиневшие от холода губы. Вместо этого Анна метнула испуганный, колючий взгляд через их головы в темноту улицы, схватила Киру за плечо цепкими, сухими пальцами и буквально втащила обеих в тесную прихожую, тут же с грохотом загнав крюк в петлю. — Вы чего припёрлись?! Ночью, перед самым патрулём! — зашипела она, даже не сделав шага, чтобы помочь им снять промокшие пальто. — Вас кто-нибудь видел на улице? У ворот кто стоял?
— Никого, тётя Аня, — Кира с трудом разжала одеревеневшие челюсти, удерживая качающуюся Раю. — Мы дворами шли. Нас никто не выследил.
— Никто не выследил... — передразнила тётка, нервно сдувая копоть с фитиля. — Вы думаете, я газет не читаю? Или на заводе языками не чешут? С утра комендатура списки сверяет, на эвакопунктах засады! Сашку взяли, да? Взяли твоего отца-красавца? В её голосе, помимо страха, прорвалась старая, застарелая горечь — та глухая зависть младшей сестры из рабочей слободки к старшему брату, который выбился в большие люди, носил чекистскую форму с высокими петлицами и жил в просторной квартире в центре, пока она выносила утки в заводской больнице.
— Взяли, — Кира не отвела взгляда, хотя от тона тётки внутри всё сжалось. — Прямо на перроне, когда поезд тронулся. Мама с Шуркой и Валькой успели уехать, а мы соскочили. Нам некуда больше идти. Дома засада, на Литейном его бывший сослуживец за нами охотится. Анна всплеснула руками, отчего тень её метнулась по закопчённым брёвнам гигантской хищной птицей.
— Я знала! Господи, двадцать лет я ждала, когда этот дом на песке рухнет! Я Сашке говорило ещё в двадцать третьем: не лезь ты в эти органы, не строй из себя вершителя судеб! На чужой крови счастья не выслужишь! А он на благородной женился, дочерей в кружева рядил, на машинах разъезжал... Доигрался твой папаша? Допрыгался в свои тайны?! А теперь что — ко мне? Чтобы из-за его грехов меня к стенке прислонили как пособницу врага народа?! Рая тихо всхлипнула и уткнулась лицом в мокрое плечо Киры. Это было последней каплей: после ледяного ужаса погони, после чугунных стволов на Дворцовой они надеялись найти за рекой хотя бы каплю родного тепла, а наткнулись на стену глухой, ощетинившейся злобы. Кира медленно шагнула вперёд, оттесняя сестру за спину. Взгляд её стал сухим и жёстким — в ней заговорила та же порода, которую Анна так ненавидела в брате.
— Ты можешь выгнать нас прямо сейчас, тётя Аня, — негромко, но с отчётливой сталью произнесла Кира. — Открой дверь и вытолкни на мостовую. Через пятнадцать минут начнётся комендантский час. Патруль подберёт нас у твоей калитки, и первое, что я назову на допросе, будет твой адрес. И скажу, что мы пришли за документами, которые отец велел передать тебе. Анна побледнела так, что её сухое лицо слилось по цвету с известковой печью. Она судорожно сглотнула, впившись пальцами в подол халата:
— Ты... ты дрянь, Кирка. Волчонок Сашкин. Вся в него.
— Я защищаю сестру, — отрезала девушка. — Выдавать ты нас не пойдёшь — сама знаешь, что за родство с отцом тебя по головке не погладят. Нам нужно только переночевать. Обсохнуть до рассвета. Утром мы уйдём. Тётка тяжело задышала, желчно кривя тонкие губы, но перечить не посмела. Властный тон племянницы придавил её точно так же, как всю жизнь придавлял спокойный, не допускавший возражений голос брата.
— На кухню идите, — процедила она, отворачиваясь к буфету. — Разувайтесь в сенях, грязи мне тут натащили... Чаю горячего нет, керосин по карточкам экономлю. Кипяток из самовара вчерашний налью. И чтоб сидели тише мышей. Соседи за перегородкой каждый вздох слушают, время такое — за лишнее слово завтра в трибунал свезут.
 Кухня оказалась крошечным закутком с остывающей русской печью, железным рукомойником и круглым столом, застеленным заскорузлой клеёнкой. Анна швырнула на стол два куска серого, вязкого хлеба, от которого пахло жмыхом, и поставила жестяную кружку с тёплой водой. Ни единого ласкового слова, ни вопроса о том, что ели девочки за последние двое суток. Вся её поза выражала лишь одно: скорее бы наступило утро, чтобы сбыть с рук эту смертельно опасную обузу. Сняв с Раи промокшие до нитки чулки, Кира укутала озябшие ноги сестры своим сухим платком. Сама она к хлебу не притронулась, отдав свой кусок Рае, которая жевала его машинально, давясь беззвучными слезами. Спать Анна уложила их прямо на полу в углу за печью, бросив на доски старый ватный тюфяк и рваную армейскую плащ-палатку. Сама заперлась в передней комнате, дважды повернув ключ в замке. В бараке воцарилась душная, скрипучая тишина. Сквозь щели в бревенчатых стенах тянуло сыростью близких болот; где-то вдалеке, за Невой, глухо ухали учебные ночные стрельбы зенитных батарей. Рая свернулась калачиком на жёстком тюфяке, прижимаясь к боку Киры.
— Она нас ненавидит, да? — едва слышно прошептала девочка в темноту.
— Она папу ненавидит... — Она боится, Раечка, — Кира гладила сестру по спутанным влажным волосам, глядя в потолок, где плясали тени от далёких прожекторов. — Взрослые почти все сейчас сошли с ума от страха. Они думают, что если спрячутся, если закроют глаза и предадут своих, то война пройдёт мимо них. Не пройдёт.
— А что мы будем делать утром? Нас ведь выгонят. Домой нельзя, к штабу не подойти... Неужели папу никто не спасёт? Кира нащупала под платьем маленький железный ключик, мерно бившийся о грудь. Впервые за эти бесконечные сутки ярость и отчаяние уступили место холодной, математически выверенной ясности. Тётка Анна своим приёмом сорвала последнюю иллюзию: надеяться было не на кого. Ни родня, ни сослуживцы, ни старые приятели отца не станут рисковать головой ради правды. Любой взрослый, к которому они сунутся с мольбами, либо захлопнет дверь от страха, как Анна, либо побежит доносить, как Николай Петрович. Спасти отца могли только они сами. Но как? Кира мысленно разложила перед собой всё, что знала. Отец сидит во флигеле на Шпалерной. Его не расстреляли и не отправят по этапу, пока Воротынцев не выбьет из него местонахождение архива со станции Дно. Комиссар думал, что бумаги у папы или что их уничтожили. Но теперь Воротынцев знает: дочери вскрыли тайник на Мойке. Ищейка доложил ему, что папка исчезла за три минуты до его прихода. Значит, Воротынцев в панике. Он понимает, что где-то по городу ходят две девочки, у которых в руках его смертный приговор. Он перекрыл Главный штаб, потому что боится армейцев. «Он перекрыл Дворцовую... — лихорадочно думала Кира, прикусив губу. — Но Дворцовая — это не весь Ленинград. Кто командует армией? Военный совет фронта. А кто стоит над Воротынцевым по партийной линии? Городской комитет партии. Смольный». Смольный. Древний институт благородных девиц у излучины Невы, где сейчас заседал штаб обороны во главе со Ждановым. Туда Воротынцев свои кордоны выставить не посмеет — в Смольном сидит собственная комендатура балтийских моряков, которые не подчиняются Литейному и терпеть не могут особистов. Но явиться туда с улицы с криком «мой папа полковник» — тот же провал: часовые на внешнем периметре просто передадут их первому же дежурному оперуполномоченному, а тот окажется человеком Воротынцева. Нужен был рычаг. Нужен был ход, который заставит систему сработать против собственного палача. Документы надёжно спрятаны под гранитной плитой Зимней канавки. Их не найдут, пока Кира сама не укажет пальцем. «Мы не станем пробиваться к ним, — решила Кира, чувствуя, как внутри закипает незнакомая, взрослая дерзость. — Мы заставим Воротынцева прийти к нам на наших условиях». Она повернулась к сестре, крепко обняв её за дрожащие плечи:
— Спи, Райка. Набирайся сил. Утром мы уйдём отсюда. Но не прятаться.
— А куда? — Рая подняла на неё полные слёз глаза.
— На почтамт. Мы дадим комиссару Воротынцеву понять, где лежат бумаги, которые стоят его жизни. Но цену за них назначим мы сами. Жизнь отца в обмен на его рапорт. И если он сделает хоть один неверный шаг — копия пойдёт в Смольный прямо в руки Военного совета. Кира закрыла глаза. За окном барака послышался далёкий, глухой гул приближающихся ночных бомбардировщиков, но страха больше не было. Начиналась партия, в которой две сестры ставили на кон всё, что у них осталось.