Жаркое лето 1993

                Все что было, то и было,
                И, представьте, было мило.
                Все, что память не забыла,
                Повышается в цене.
                Юрий Визбор

 

              Для литературной игры «Этюды 8», номер 59 «Чёрно-белое фото» http://proza.ru/2026/07/08/314

            1993 год. Страна развалилась, парад суверенитетов состоялся, но инерция существования больших систем не позволила разорвать сразу экономические, юридические и многие другие физические связи. Поезда продолжали ездить по-старому (ну почти) расписанию, советские паспорта были по-прежнему в ходу, дипломы всех уровней хотя и печатались на национальных языках, признавалась во всех странах бывшего СССР.

              Рублёвая зона как призрак СССР тоже фактически сохранялась, хотя появились российский, белорусский, казахский «безналичные рубли» с курсами конвертации между ними. Но наличные советские и российские рубли до лета 1993-го (в Казахстане до ноября) оставались законным платёжным средством почти на всём постсоветском пространстве.

        Но не об этом речь. Это не исторический очерк, а лишь история одной фотографии.

             Несмотря на тревожную, нестабильную общественно-политическую обстановку, на галопирующую инфляцию, настроение начала лета в моей семье было приподнятым.

             18 мая я защитила кандидатскую диссертацию в УПИ, за четыре дня оформила все документы, приведя в исступление и крайнее изумление секретаря диссертационного Совета Сарапулова Фёдора Никитича. Конечно, была радость, сознание выполненного долга. Такой серьёзный труд мы подняли с Валерой, ведь он был фактическим моим руководителем.

           Вернулась домой к детям, успела подготовиться как надо к пятнадцатилетию Павлика: днём его друзья, вечером родные, праздновали от души всё разом. И его рождение, и окончание восьмого класса, и мою защиту. Про обязательные четыре торта нет смысла особо упоминать.

           Для подготовки и защиты диссертации у меня на законных основаниях (слава КПСС!) был оформлен полугодовой отпуск к вящему недовольству коллег на кафедре, которым пришлось «тащить» мою нагрузку. Формально я вышла на работу в июне, но фактически была совершенно не занята, наслаждалась отдыхом от умственной нагрузки, работая на даче.

           Лето было жарким, на даче всё росло как на дрожжах, знай только поливай, да поли, да рыхли. Кстати, о дрожжах. Я всегда делала летом свой квас, Валера очень любил, да и окрошку уж раз в неделю-то делали обязательно. Так вот, в советские времена продавался такой полуфабрикат – сухая смесь для кваса, а когда он исчез из продажи, я стала делать по бабушкиному рецепту – на ржаных сухарях. Хлебный настой на сухарях превращался в квас, а отжатые бывшие сухари в качестве подкормки заделывались в грядки.

        На конец июля-август у нас была запланирована поездка в Ахтубинск.

        Небольшая справка о родственных связях. Вера – Валерина сестра, её муж – Чекишев Евгений Валерьевич, к тому времени подполковник ВВС, служил в 929 ГЛИЦе (государственный лётно-испытательный центр) в Ахтубинске, куда попал после распределения по окончании Военно-воздушной академии им. Жуковского. Их дети – сын Алёша и дочь Таня.

          Отдых на Волге в Ахтубинске был самым главным летним событием нашей семьи, начиная с 1988, и если иногда мы пропускали по какой-либо причине эту поездку, то это лето получало незачёт. В те годы поехать большой семьёй куда-то отдохнуть означало или большие траты или бытовую неустроенность (какой-нибудь скворечник типа на море), к тому же я не выношу плотную народонаселённость на пляжах. Поэтому Ахтубинск был для нас идеальным вариантом. Встреча с родными, не только по крови, но и по духу, людьми, обустроенный домашний быт, и Волга – мать наша, с многочисленными протоками и песочными пляжами, где на километр слева и на километр справа от нас – никого.

           Ехать на поезде 2,5 суток, но нам весело, мы едем, едем, едем в далёкие края! Поезд в Ахтубинск приходит ночью и стоит всего две минуты, нужно успеть выгрузить все узлы и чемоданы.

           Радость встречи переливается через край, заснуть всем, включая кота Кузю удаётся только под утро. Девчонок Вера уложила в детской на кроватях, Павлик с Костей устроились там же на полу. Косте предлагали спать с нами в большой комнате на раскладушке, но он отказался, ему было интереснее со всеми. Дети какое-то время ещё болтали, но недолго. Вера взяла отпуск на время нашего гостевания, а вот Жене на работу по звонку, поэтому полный отбой!

          Подробностей Жениной работы мы не знали. По определению было понятно, что о них он распространяться не будет. Об административном продвижении по службе от рядового (он пришёл в ГЛИЦ в звании капитана) сотрудника до начальника отдела к началу нового века мы, конечно, знали, как и о получении новых воинских званий, но не более того. С товарищами по работе некоторыми были знакомы, вот, пожалуй, и всё.

          Дома это был Женя, для детей – дядя Женя – добрый, мягкий человек, и представить было невозможно, что он принимает решения, от которых зависят жизни людей. Поскольку брат с сестрой Рыжковы были очень властными, то меня с Женей роднило ещё и то, что мы оба были в подчинённом положении по отношению к своим супругам. Поэтому в семейных застольях, не в самом начале, когда все ещё трезвые, а чуть попозже обязательно звучал тост «за угнетённых», и его всегда произносила я. Женя даже на такой шуточный протест не решался.

       И начался наш чудесный отпуск. Я готовила на всю честную компанию, и это было не в тягость, поскольку и все вспомогательные работы, и мытье посуды было на Верочке, иногда помогали девчонки. Обязательно ежедневные купания, обычно по вечерам, когда Женя уже возвращался с работы. Все наши дети научились плавать на Волге, точнее на Ахтубе, но это же тоже часть Волги.

       Но выбирались и на большую Волгу на лодке, у Чекишевых была «Казанка». А в таком походе обязательна была рыбалка и уха на костре в большом ведре. И астраханские помидоры, и абрикосы, и арбузы. Пища богов!

            По вечерам все собирались за большим столом, выпить-закусить, поговорить, иногда попеть. Но петь – это Вера с Валерой, мы с Женей оба безголосые, недаром, значит, поражены в правах (шутка;).

           Женя выходил покурить на балкон. Однажды вернулся в комнату смурной. Под балконом ходил солдатик срочной службы (ведь в Ахтубинске был полноценный военный гарнизон) и подбирал бычки. Не было денег у солдатиков на курево, денежное довольствие у них тогда сохранялось по советским нормам, а цены взлетели уже в светлое капиталистическое настоящее. Столько лет прошло, а я всё не могу забыть эту историю. Большего унижения армии представить невозможно. В тот вечер Женя в сердцах рассказал, как закрываются темы в институте, как урезают финансирование, как увольняются правдами и неправдами толковые офицеры-техники.

          Алёша в этом году окончил школу, и как раз во время нашего гостевания он поступал в Ачинское военное авиационно-техническое училище, туда, где учился и Женя. И поступил, и сразу началась у него служивая жизнь, так что в это лето мы веселились без него.

         Да вот, при всех этих скорбных обстоятельствах развала государства и экономики, мы жили свою единственную жизнь тревожась за детей, за их будущее, но и любя, и радуясь, и смеясь. Иногда сквозь слёзы.

             Ваучеризация уже состоялась, Вера купила сколько-то акций Газпрома и следила за новостями об их стоимости. Как-то вечером она была на кухне, в программе время Черномырдин выступает, он тогда ещё не был премьером, а руководил Газпромом. Вера просила меня точно запомнить, что он скажет про стоимость акций. Я не запомнила самого вопроса, который Виктору Степанычу задали, но ответ помню дословно, хотя именно эти слова почему-то не остались в анналах исторических высказываний ЧВС.

Вера прибежала:
- Что, что он сказал?
Я:
- Он сказал: «Все это так прямолинейно и перпендикулярно, что мне неприятно.»

           Она не сразу поверила мне, но наши мужчины подтвердили, что я слово в слово повторила сказанное. Известно же, что недопустимые на телевидении слова и выражения Виктор Степаныч заменял первыми попавшимися, отсюда растут все его афоризмы.

          В выходные всем кагалом уезжали на дачу в Успенку, деревню недалеко от Ахтубинска. Огород, малина, раскидистая груша, земля вокруг засыпана мягкими маленькими, но такими вкусными грушами-полудичками. Из них накрутили много-много банок сока привезённой из Павлодара соковыжималкой.

          Шашлык, купание почти круглосуточно – речка совсем рядом, ночная рыбалка с бреднем. И всех охватило такое пионерское походное настроение, когда можно беситься, хохотать, прыгать. Мир вокруг рушится, а мы, как отроки во Вселенной, почти в невесомости, в счастливом неведении и нежелании ничего ведать! Эти дни и сейчас вспоминаются как невозможное, нереальное счастье.

          Идём искупнуться после огородных дел, давим шлёпанцами опавшую шелковицу, на пригорке пасутся лошади. Девчонки болтают о своём девичьем, Павлик ведёт умную беседу с дядей Женей. Костя – созерцатель по натуре – задумчиво произносит: «А лошадь стоит – и хоть бы что». Эта фраза на долгие годы стала семейным мемом, отражающим абсурд существующего мира и адекватного отношения к нему.

          Костя вообще всегда был творцом афоризмов, его высказывания цитировались нами всем знакомым и родственникам, чуть ли не с тех самых пор, как он научился членораздельно говорить.

          Очередной поход на речку в Ахтубинске пасмурным, но жарким вечером. Походный настрой, в том числе, отражается и обязательном перекусе после купания. В тот раз Вера взяла две банки тушёнки (семипалатинской, самой лучшей в б.СССР, тоже привезённой с собой), булку хлеба, овощей. Накупавшийся до баклажанового цвета, дрожащий мелкой дрожью Костя, присев на корточки, откусывает бутерброд с тушёнкой и говорит очень серьёзно: эх, сейчас водочки бы! Ему восемь лет.

       Кот Кузя, за всю свою жизнь ни разу не признававший гостей, с четвёртого раза вдруг полюбил меня, и стоило мне прилечь отдохнуть, он тут же устраивался рядом. Он был большим, пушистым, тоже страдал от жары, но обязательно прижимался ко мне боком, чтобы я его гладила, и тогда он начинал тоненько и заливисто, словно плача, мурлыкать.

          Однажды ночью я встала в туалет и, возвращаясь на свое место, в темноте наступила на него, раскинувшегося на сквознячке. Он взвизгнул, метнулся в другую комнату и попал под ноги Жене, который тоже проснулся от возникшего шума. Так мы с котом разбудили хозяина, дети спокойно спали за закрыто дверью детской. А утром я умащивала перестрадавшего котика колбаской, он меня простил.

          Две недели отпуска пролетели как сон. Но в этот раз мы решили ещё остаться и на «показ». Так назывались в Ахтубинске показательные полёты лётчиков-ассов ГЛИЦа в день Военно-Воздушных Сил СССР (по привычке ещё все так и говорили), который по традиции отмечался в третье воскресенье августа, в 1993г. это было 15 августа.

          Незадолго до отъезда пошли сфотографироваться в фотоателье. Это была уже сложившаяся семейная традиция: когда собирались две, а тем более три семьи, то совместная фотография была обязательным пунктом программы. А поскольку никто из членов семьи фотографом пока не был, то приходилось пользоваться услугами профессионалов. Ну вот, собственно «фотодокументы обвиняют».

        Было очень жарко, ждали Женю с работы. Женя ходил печальный. Он ждал присвоения звания полковника, а приказ все никак не приходил. Хотя представление было отправлено давно, и он надеялся к празднику получить желанное известие, а его не было.

      Таня не хотела одеваться так, как советовала Вера, они были очень недовольны друг другом. Мы с утра занимались заготовками на зиму, в том числе, и для нас варили варенье из абрикосов.

           В общем, на фотографии все какие-то замученные, словно подневольные. Костя с Павликом традиционно вылупили глазки. Когда они стали совсем взрослыми, признавались, что всегда боялись моргнуть, пока фотограф совершал свои манипуляции с крышечкой объектива. И всё равно, как здорово, что у нас был такой обычай! Вот прошло тридцать лет и три года, а на этой фотографии мы всё ещё молоды, и мы вместе.

        И вот настало воскресенье, последний день перед отъездом, он же день «показа». Детям пришлось встать пораньше, чтобы не проспать самое интересное. Была организована отправка членов семей военнослужащих на лётное поле на автобусах. «Пазики» сновали туда-сюда, новые порции зрителей прибывали как приливная волна.

          Я даже не помню проходили ли мы какой-то шлагбаум или проходную, а вот огромное поле, уже прилично заполненное взрослыми и детьми, запомнила навсегда. Царящее всеобщее радостное оживление нарастало, поздравления друг друга с праздником звучали отовсюду, а мне хотелось плакать.

      Вдоль одной из взлётно-посадочных полос стояли самолёты разных типов, в основном, МИГи. По лесенкам можно было подняться в кабину. Мальчишки сразу прилипли к Жене, их интересовало всё! Мы ходили среди этих чудесных машин, любуясь их формами, восхищаясь гениев творцов. Гордость переполняла меня, но печаль и тревога не уходили, лишь усиливались.

         Для Валеры это была особая грусть, ведь он с детства мечтал стать лётчиком, его родители назвали в честь Чкалова – Валерием Павловичем, но не судьба. После школы поступал в Оренбургское лётное училище, но не прошёл по здоровью. Но Рыжковым было не суждено пролететь мимо военной авиации – зять оказался военным инженером.

        Начались полёты: одиночные, парные, групповые. Это было грандиозное зрелище, и ощущения совсем не те, когда ты смотришь снизу с земли, а не по телевизору. Кожей, всем организмом чувствуешь вибрацию воздуха от опирающихся на него крыльев, не веришь глазам своим, едва успевающим следить за сменяющимися узорами фигур высшего пилотажа. Ветер доносит запах отработанного топлива, облака разлетаются, тают от зависти, они больше не властители неба, какими себя мнили.
Это был восторг до боли, гордость до слёз, невыносимое счастье и страдание от того, что всему этому приходит конец.

         Таня увидела мои слёзы: «Тетя Лена, вы плачете?!! От чего – от счастья или от горя?»
          Я смогла сказать только: «Какую страну потеряли».

             Именно тогда все тревоги и предчувствия оформились в такую формулировку, возможно, впервые. Уже не предчувствие предстоящей катастрофы, а она сама встала передо мной в полный рост. Валера обнял меня, у него в глазах тоже были слёзы.

            Второй приступ рыданий случился со мной, когда увидела только что закончивших полёты лётчиков в высотных костюмах, со шлемами в руках. Они тоже принимали поздравления с праздником и с успешным выступлением. Их окружали нарядные женщины, дети, их можно было потрогать, рядом были живые герои. Это был катарсис и реквием одновременно.

             Потом мы ели солдатскую кашу – гречневую с тушёнкой – из алюминиевых мисок алюминиевыми ложками (одноразовой посуды тогда не было, разве что бумажные стаканчики для мороженного), подсоленную слезами.

            Приехали домой, накрыли праздничный стол, прощальный, почти поминальный.

           Хотя тогда мы не знали, что впереди будет расстрел Белого дома в октябре, независимая валюта Казахстана в ноябре, полное безденежье, что впору было бычки собирать под балконами. Но поминки мы уже справляли… 
 
         Через три дня мы вернулись в Павлодар. 24 августа у Маши был день рождения. Пришла телеграмма «Машеньку поздравляет с днём рождения семья полковника Чекишева». Приказ пришёл.

            А через две недели пришло письмо с фотографией. Молчаливый, но такой красноречивый документ – свидетель эпохи. Как лошадь. Только лежит в альбоме, и хоть бы что.