Некролог, ставший гимном творчеству А. Алексеева

Этот текст был написан В. A. Бачининым 30 сентября 2017 г., на следующий день после смерти Андрея Николаевича Алексеева. Это был некролог, но сейчас он читается как точный, исторически оправданный анализ творчества Алексеева. Одновременно это фрагмент истории ленинградской / петербургской истории.
Владислав Аркадьевич Бачинин – современный религиозный социолог, философ, литератор <http://proza.ru/2026/08/26/1323>.


СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ
замечательного петербургского социолога
Андрея Николаевича Алексеева

Это была уникальная личность - человек чести, непримиримый, твердый и мужественный борец со злом. Когда я подвергся гонениям со стороны чиновников от науки, он грудью встал на мою защиту. И стоял рядом, плечом к плечу, тоже получая удары, не прячась и не пригибаясь. И я чувствовал, что это скала. Светлая память!!!
Мне выпала честь оказаться вначале одним из персонажей а затем рецензентом 4-томника А. Н. Алексеева (СПб.) и Р. И. Ленчовского (Киев) «Профессия – социолог (Из опыта драматической социологии: события в СИ РАН – 2008/2009 и не только). Документы, наблюдения, рефлексии». СПб.: Норма, 2010. – Т. I – IV.


Привожу несколько выдержек из переписки того времени, а также саму рецензию с концептуальной оценкой 4-томника. Она была опубликована вначале на сайте «Cogita», а затем в журнале «Социс» (2011, №4).
В.Бачинин – А. Алексееву
Дорогой Андрей Николаевич!
Получил бандероль. Огромное спасибо! Отложил всю текучку и несколько дней читал. Вынося за скобки 1 том, относительно которого я, по понятным причинам, не могу быть объективен, скажу, что в целом многотомник выглядит мощно и впечатляет! Уверен, что когда на конференциях с Вашим участием, молодые будут спрашивать: «Кто этот мощный старик?», то знающие Вас станут отвечать: «Это отец русской драматической социологии!»
А если серьезно, то я сделал для себя открытие, обнаружив, что Вы в своих четырехтомниках выступаете еще и отцом русской постмодернистской социологии. Я не шучу и эту свою мысль попытался развернуть в тексте рецензии, которую написал и хочу послать Б. Докторову и в какой-нибудь журнал. Куда посоветуете?
Прилагаю рецензию.
В.Б.


Б. Докторов – А. Алексееву:
Дорогие Андрей, Владислав и Роман, я рад, что одним из первых могу восхититься рецензией на книгу... мне жалко, что я ТАК не смогу написать, но - думаю - я напишу по-своему... Андрей и Роман дали Владиславу прекрасный повод ТАК написать, а Владислав - мастерски ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ этим поводом.
Боря


А.Алексеев – В. Бачинину:
Дорогой Владислав!
Отвечаю не сразу, дав себе время придти в себя от оглушительного эффекта Вашего отзыва. Я, в общем, понимал, что книжка удалась, но мог ли ожидать такого восприятия? Открывать масштаб сделанного коллегой и выступать Интерпретатором, наверное, самое благородное из научных занятий. Любые слова благодарности здесь кажутся бледными. Каким бы ни был повод для Вашей рецензии, она является выдающимся концептуальным произведением, делающим поводу честь. Отвлекаясь от превосходных степеней в оценках, я потрясен Вашим Со-пониманием и способностью сформулировать то, что было для авторов лишь вечно убегающим горизонтом.
Такой научный документ, конечно же, будет востребован на высочайших профессиональных уровнях. Я затрудняюсь в конкретных рекомендациях. Вначале подумал об авторитетных для меня журналах "Человек" или "Неприкосновенный запас", но, вероятно, стоит сначала воспользоватьсч идеей Бориса Докторова. Интересно, как отреагирует главный редактор "Социса" (как Вы помните, член соответствующей комиссии РАН 2009 г.) на такое предложение.
Впрочем, не так важно, где будет опубликовано, важно, что это сотворено. Еще раз низкий Вам от меня поклон.
Ваш - Андр. Алексеев. 19.12.2010.


В. Бачинин – А. Алексееву:
Дорогой Андрей Николаевич!
Касательно повода написания рецензии могу сказать, что ни повода не видел, ни намерения не питал. А когда стал читать, то как-то спонтанно начало что-то вырисовываться и складываться, возник кураж, о котором любит говорить Б.Д. и текст написался как бы сам собой за 2 дня.
В. Б.


В. Ядов – Б. Докторову:
С большим интересом прочел талантливый и очень точный текст Вл.Бачинина.Как это не пришло в голову, что авторы четырехтомника... постмодернисты "русского разлива". Не знаю, понравится ли им такая характеристика…
Б. Докторов – В. Бачинину.
Копия – А. Алексееву.
Владислав, час назад В.Шляпентох разослал по большому кол-ву адресов (Б. Докторов, В. Ядов, М. Мацкевич, Б. Фирсов, О. Божков, Е. Петренко, О. Крыштановская, А. Алексеев, И. Кон, М. Лауристин, Н. Демина, С. Клигер, С. Чесноков, Ф. Шереги, Л. Шилова, Б. Дубин, И. Рывкина, Л. Корель, Т. Заславская) такое сообщение:
«Дорогой Андрей: огромное спасибо за книги "Профессия-социолог" (4 тома). Это фундаментальный труд, который историки в середине 21 века и потом будут тщательно изучать. Они наверняка поймут, каким замечательным человеком, ученым и гражданином был во второй половине 20 и начале 21 века главный автор».
Я сразу же ВСЕМ отправил сообщение:
«Дорогие коллеги и друзья, присоединяюсь к словам Владимира Шляпентоха и предлагаю вам посмотреть отзыв на книгу Андрея Алексеева и Романа Ленчовского, написанный питерским социологом Владиславом Бачининым.
Отзыв размещен на сайте Проекта "Международная биографическая инициатива.


Только что Профессор [В. Ядов] отправил ВСЕМ:
«С большим интересом прочел талантливый и очень точный текст Вл. Бачинина. Как это не пришло в голову, что авторы четырехтомника... постмодернисты "русского разлива". Не знаю, понравится ли им такая характеристика… Знаю Андрея давно и считаю своим другом. Мы единомышоенники. Его стиль социологического творчества, требующий фантастической скрупулезности, методичности, документированной обоснованности каждого утверждения...
В. Ядов».


А. Алексеев - Б. Докторову.
Копия – Р. Ленчовскому
Дорогой Борис!
...Мое собственное отношение к рецензии В. Бачинина. выражено в моем ему письме, которое, пожалуй, процитирую: <…> (См. выше). ...От "постмодернизма русского разлива" (по выражению Ядова) не отрекаюсь. Хоть и чувствую себя отчасти как мольеровский г-н Журден, не догадывавшийся, что говорит прозой…
В общем, всем спасибо: Шляпентоху, Бачинину, Тебе, Шалину, Ядову.
Андр. Алексеев.


В. Бачинин – А.Алексееву:
Дорогой Андрей Николаевич, насчет г-на Журдена из цитируемого у Б.Д. Вашего письма: отцы-основатели западного постмодернизма в литературе и науке, когда начинали, тоже не знали, что они – постмодернисты. Естественная логика вещей заставляет сову Минервы вылетать post factum, post festum. Так не только бывает, но так и должно быть!
В.Б.
А. Алексеев – В. Ядову
Дорогой Володя!
Тронут твоей реакцией. Бачинин своей рецензией действительно объяснил, по какому разряду числить это наше с Романом Ленчовским произведение. Грех отрекаться, хоть сами и не догадались так себя определить. Так ведь и другие не догадались. Посмодернисты "русского разлива"...
Андр. Алексеев. 22.12.2010.


В. Бачинин – А. Алексееву
Дорогой Андрей Николаевич!
Вокруг Вас, как эпицентра, энергично вращается целый социологический интернационал из заслуженных Вами собеседников. Это достойные люди совершенно иного уровня и масштаба, чем те, которые остались в СИ РАНе. Я открыл на сайте РОС воображаемый диалог говорливого Щелкина с туповатым Козловским, почувствовал что-то вроде тошноты и побыстрее закрыл, подумав, как хорошо, что я не там, а здесь, где тихие, предрождественские вечера, сугробы, заснеженный сад, мир и покой в душе.
Я раньше считал, как и многие, что самые счастливые годы - это годы студенческой молодости. А теперь считаю, что самый счастливый период жизни - это когда ты получил полную свободу от обязательств перед нашим государством. Такого безмятежного состояния души и духа у меня не было никогда прежде.
В. Б.


В. А. Бачинин,
доктор социологических наук,
профессор
КНИГА «ПРОФЕССИЯ – СОЦИОЛОГ»
КАК ПОСТМОДЕРНИСТСКИЙ ИНТЕРТЕКСТ
(Рецензия на книгу А. Н. Алексеева и Р. И. Ленчовского «Профессия – социолог (Из опыта драматической социологии: события в СИ РАН – 2008/2009 и не только). Документы, наблюдения, рефлексии» (СПб.: Норма, 2010. – Т. I – IV)
Писать рецензию на книгу, в которой ты сам выступаешь одним из фигурантов, - дело, затруднительное по целому ряду причин и прежде всего по причинам морального свойства. Чтобы избежать этих затруднений, я, как профессионал, имеющий перед собой профессиональный же текст, который, в силу своей новизны, заслуживает прежде всего профессионального внимания, попытаюсь двинуться наименее уязвимым для себя путем, а именно – путем анализа не сюжета, а исключительно методологической конструкции книги А. Н. Алексеева и Р. И. Ленчовского «Профессия – социолог (Из опыта драматической социологии: события в СИ РАН – 2008/2009 и не только). Документы, наблюдения, рефлексии» (СПб.: Норма, 2010. – Т. I – IV).
Не касаясь центральной фабулы, замечу, что внутренняя жизнь профессионального цеха российских социологов со всеми ее плюсами, минусами, а также околоцеховыми проблемами и коллизиями – объект вполне рядовой, отнюдь не новый, который всегда привлекал, и будет привлекать к себе внимание разных поколений гуманитариев. Гораздо важнее в данном случае представленный в этом обширном сочинении , весьма непривычный для социологического глаза и уха жанр, который уже сам по себе взывает к вниманию аналитиков. Учитывая это, позволю себе эскизно, в нескольких тезисах сформулировать те свои наблюдения и соображения, которые рождает текст данной книги.


Новый русский постмодернизм.
Главный тезис настоящей рецензии выглядит следующим образом: Книга «Профессия – социолог» - это масштабная презентация постмодернистской методологии или, если угодно, методологического постмодернизма, вскормленного не залетными интеллектуальными подкормками, не привозной гуманитарной помощью, а взросшего на отечественной духовной почве, выстроенного из собственного интеллектуального и социального материала. Это, так сказать, почвеннический постмодернизм сугубо нашего производства, в котором нет европейской легкой игривости, цель которого – не игра в социологический бисер, а серьезное, упорное, неуступчивое и мужественное правдоискательство.
Уже с первого взгляда видно, что этот непривычно структурированный, внешне даже немного странный текст совершенно не укладывается в рамки обычных представлений о стандартных формах социологической аналитики. Извне он чем-то напоминает калейдоскоп, в котором меняются лица, документы, коллизии, проблемы, и читатель едва успевает укладывать всё это в своем сознании. Есть в этих четырех томах нечто от розановских «коробов», а в наполняющих их разнородных мини-текстах – что-то от «опавших листьев».


Текстовый «хаосмос».
Перед читателем книги разворачивается текстовый «хаосмос» - зеркальное отражение жизненного «хаосмоса» той «беловоротничковой» социально-духовной реальности, которая ныне пребывает в состоянии совершенно очевидной аномии, где нарушены семантические пропорции сущего и должного, смещены все ценностные критерии и неимоверно раздвинуты нормативные границы, уже не сдерживающие традиционные разграничения между добром и злом, где царят языки, унизительные для человеческого достоинства и резко диссонирующие с нормами цивилизованной коммуникации, - на политических высотах небрежный язык глумливого, босяцкого хамства, в научных верхах – язык заскорузлого сервилизма, прикрывающегося идеологической ветошью, а среди научно-гуманитарных низов – язык, напоминающий полузадушенные всхлипы астматика, страдающего от невозможности свободно дышать и говорить.


Текст-коллаж.
Принцип коллажа, сознательно используемый авторами, дает им свободу обращения с материалом, дает право сближать разнородные фрагменты картин социальной реальности, не слишком заботясь о соблюдении обычных правил плавных, мягких логических стыковок. При этом авторская волевая механика мозаичной сборки текстовых конструкций никак не отражается на семантике образуемых комбинаций, на их смысловой прозрачности, не рождает сомнений относительно истинной природы изображаемых в книге социальных и духовных реалий. Напротив, она защищает читателя от каких-либо сомнений, поскольку во всех затруднительных случаях «чистому разуму» автора-аналитика приходит на помощь «практический разум» автора-гражданина. Коллажная технология работы с текстами, не оставляет читательское сознание в том состоянии мировоззренческой растерянности, в которое его нередко погружают гуманитарные тексты-лабиринты модных интеллектуалов-постмодернистов. Она не заводит в моральные, интеллектуальные, мировоззренческие тупики, не затемняет сущности исследуемого предмета, поскольку создает коллажи особого рода, существующие в нормативных рамках авторского этоса и напоминающие только кажущиеся беспорядочными россыпи звезд на ночном небосводе, где всегда присутствует Полярная звезда, не позволяющая взгляду заблудиться.


Текст как интертекст.
Нет надобности особо настаивать на том, что перед нами текст, имеющий все признаки интертекста, поскольку в книге царит принцип полилогического соприсутствия и энергичных взаимодействий цитат с цитатами, смыслов со смыслами, ценностей с ценностями, норм с нормами, текстов с текстами, с контекстами, с внетекстовой реальностью и со всем социокультурным миром. Именно из этих взаимодействий, пересечений, вклиниваний друг в друга, наслоений и нагромождений рождаются конкурирующие смыслы и оценки, то желанные, то нежеланные, то умиротворяющие, то раздражающие, вселяющие то оптимизм, то уныние. Их рождает уже не только авторское «я», но и сама внутренняя жизнь текстового архипелага, обладающего определенной автономией, которую авторы признают и на права которой не пытаются посягать.


Язык «цитатного мышления».
Бросается в глаза бесчисленное множество цитат и даже автоцитат, наслаивающихся друг на друга. Но это, как раз, тот случай, когда подобную неумеренность невозможно вменить авторам в вину. За ней стоит принципиальная авторская стратегия, убежденность в своем праве доверять любому, даже намеренно лживому высказыванию, как источнику важной информации о состоянии той социальной системы или подсистемы, где эти высказывания производятся. Ценность такой стратегии в том, что она кратчайшим путем вводит теоретическое сознание в ту сферу, которую К. Манхейм обозначил как социологию духа. Через информативные цитаты, имеющие все признаки документальности, через их коннотации отчетливо проступает не только состояние индивидуального духа, в котором пребывали субъекты цитируемых высказываний, но и состояние духа разномасштабных «симфонических личностей», каковыми можно считать академические институты, учебные заведения или госструктуры.
Цитаты в тексте выполняют не вторичные, служебные функции. Им принадлежит куда более значительная роль: они – основание текста, его содержательная платформа, материнская плата. Они не только осуществляют презентацию чего-либо, но ведут самостоятельную жизнь. Их поведение похоже на поведение живых существ, так или иначе реагирующих друг на друга. Их семантические, аксиологические и нормативные структуры постоянно перекликаются, либо резонируют относительно друг друга, либо состязаются между собой, оставляя открытыми, незавершенными как отдельные текстовые фрагменты, так и весь «материковый текст» книги. А эта незавершенность, в свою очередь, свидетельствует о нешуточных коллизиях бытия, о том самом драматизме социальных отношений, на волну которого настроена «драматическая социология». Авторам нередко приходится вмешиваться в межцитатные столкновения, чтобы не идти на поводу у их экспансионистских интенций, а для этого они вынуждены проводить вполне деконструктивистские акции по перемещениям линий смысловых горизонтов, по переформатированию навязываемых цитатными монадами аксиологических и нормативных фигур.
В целом же «цитатное мышление», «цитатный язык» авторов позволяет им достичь вполне качественного познавательного результата, имеющего и научную ценность, и общественную значимость.


Пограничность текста и маргинальное социологическое письмо.
Перед читателем образчик весьма своеобразного, почти маргинального социологического письма, сочетающего обязательные в данном случае дескрипцию и аналитику с субъективизмом оценочных суждений разных лиц, с прозрачными аллюзиями, прямыми коннотациями, побочными ассоциациями, бесчисленными цитатными отсылками, опытами автоцитирования и многим другим. Посредством такого письма создается текст, который можно считать как социологическим, так и парасоциологическим, пограничным, балансирующим между социологией, социографией, публицистикой, журналистикой, дознавательной протоколистикой и проч. Подобная свобода от привязанности к чему-то моножанровому, дисциплинарно-однозначному могла бы считаться признаком сырости текста в том случае, если смотреть на него в свете стандартов классической научной прозы. Но с позиций постмодернистских писательских практик налицо вполне нормальный ход, совершенно оправданная стратегия теоретического письма, ценящего свободу творческого «я» и снимающего с себя отягощающие бремена академически-диссертационных текстовых нормативов.
Но, пожалуй, самым важным здесь является то, что за этой методологически фундированной свободой, за практикой раскрепощенного письма всё же просматривается некое могучее дисциплинарное начало, не позволяющее свободе превратиться в стратегию вседозволенности, в методологический анархизм в духе Фейерабенда. Дескриптивная, аналитическая и интерпретационная стратегии авторов подчиняются твердым этическим максимам, которым они нигде не изменяют.


Эго-текст и сдвоенное авторское «я».
В книге налицо причудливое сочетание принципов социоцентризма и антропоцентризма. Авторские «я» двух ученых (их можно с равным успехом называть авторским «мы»), несмотря на их первостепенное внимание к множеству внешних социальных реалий, пребывают в центре текстового архипелага. Текст книги, при всей его многоплановости, настолько персоноцентричен, что можно говорить об его интеллектуальной автопортретности. Но эта автопортретность не навязчива, не довлеет над материалом, поскольку авторское «мы» в нем как бы плывет по бурному морю сюжетных сплетений всего со всем, то выныривая на поверхность, то скрываясь под волнами громоздящихся документов, наслаивающихся друг на друга чьих-то личных наблюдений, конкурирующих свидетельств, исходящих от хотя и внешних, но заинтересованных голосов.
Одновременно напрашивается сравнение/противопоставление авторского сознания с упомянутым в книге Одиссеем, а точнее, с джойсовским Улиссом. Но как дивная своей красотой гомеровская Эллада отлична от города Глупова, так и путешествие авторского «мы» не похоже на увлекательные странствия Одиссея-Улисса. Это, скорее, мучительное проталкивание себя внутри утробы социального Левиафана, где царят тьма и смрад, и где требуется то особое мужество, которым обладают хирурги, и та спокойная, небрезгливая внимательность, которая есть у криминалистов и патологоанатомов.


Диалогическое конструирование текста или вторая жизнь эпистолярного жанра.
Соавторы книги выступают как инициаторы второго рождения и второй жизни эпистолярного жанра, на этот раз в виде перманентного интернет-диалога. Более того, они превращают собственное интернет-общение в один из принципов конструирования текста, а также в строительный материал, в содержательные блоки, возводимого повествования. Перед читателем открывается то, что обычно, в традиционных социологических текстах скрыто от него, - авторская кухня, творческая мастерская создателей книги. Как когда-то строители Нотр-Дам де Пари вынесли наружу, за пределы стен аркбутаны собора, поддерживающие его конструкцию, так и наши авторы выставили на всеобщее обозрение то, на чем держится конструкция книги, - их собственный эпистолярный рабочий диалог, временами переходящий в полилог, поскольку в него периодически встраиваются и другие заинтересованные голоса.
Авторы прямо, не лукавя, признают, что у них много соавторов, и многократно указывают на участие последних в процессе сотворчества. Это позволяет им создать особый, полифонически организованный текст. При всей значимости перманентного диалога, ведущегося на протяжении всех четырех томов между двумя главными авторами книги, ее текст нельзя назвать диалогичным в духе М. Бахтина. Перед нами именно полилог, о чем свидетельствует неумолчный гул звучащих рассуждений, предположений, догадок, оценочных суждений, обвинений, самоапологий, вердиктов и проч. Это не похоже на симфонию, в этом нет гармонии, но нет и какофонии. Он, этот гул, скорее напоминает несущийся из оркестровой ямы поток звуков, издаваемых музыкантами в ожидании дирижера. И это всё тот же «хаосмос», которому еще не пришло время стать «космосом». И читатель, вслед за соавторами, понимает, что резюмирующие умозаключения и этически безошибочные вердикты еще впереди.


Целевая причина методологической конструкции – защита истины и справедливости.
Мало чего стоит методология ради методологии, равно, как не велика цена искусства для искусства. Методологическая конструкция социологического текста по определению не может быть самодостаточной, замкнутой на самой себе. Ее цель должна пребывать не внутри, а вне её. Целевые причины, движущие теми, кто ее конструирует, могут быть самыми разными - от сугубо эпистемологических до политических и нравственных. В данном тексте авторское «мы» предстает в весьма непривычных для нашей социологической литературы одеяниях этического максимализма. Оно, это «мы», нацелено не столько на отыскание в социальной реальности знаков истины и справедливости, сколько на отстаивание права этих ценностей присутствовать там, откуда их упорно пытаются изгонять.


Метафоры театра и масок.
В тексте много места для развертывания метафоры театра, которой соавторы активно пользуются. А поскольку социальный театр, подобно театру художественному, предполагает использование протагонистами и статистами разнообразных масок, то это обстоятельство открывает перед творцами текста возможность решения своей этической сверхзадачи посредством использования метода срывания этих самых масок с тех своих персонажей, которые меньше всего этого бы хотели.


Пирожок Льюиса Кэрролла.
Текст книги, который, в силу особенностей своей внешней фактуры, может кому-то из социологических «архаистов» показаться нелегитимным в дискурсивном пространстве современной социологической науки, на самом деле имеет все признаки не просто легитимного, но новаторского текста. Конструктивные особенности его методологии и эпистемологии, не укладывающейся в прокрустово ложе псевдоклассического академизма, без каких-либо затруднений коррелируются с теми нормативами, которым подчиняется гуманитарное письмо современных постмодернистких практик.
Но самым примечательным в данном случае является то, что у авторов книги их собственная методология, оказавшаяся на поверку постмодернистской, вырастает как бы сама собой, естественно, из взаимодействия с материалом, из почвы и духа времени, и служит средством приближения к пока еще предварительному пониманию той сегодняшней социально-духовной реальности, которая текуча по своей природе, еще не застыла, не закристаллизовалась, не успела стать предметом исторической социологии. Данное обстоятельство следует считать серьезным аргументом в пользу постмодернизма как такового, в пользу его права на существование в пространстве российской социологии. Оно свидетельствует о том, что постмодернизм не есть нечто выморочное, придуманное интеллектуальными гурманами, как порой о нем судят отечественные «архаисты», но является естественным, необходимым, закономерным порождением живой интеллектуальной жизни современного мира. Изгоняемый теми же «архаистами» в двери, он проникает через окно и заявляет о себе там, где его не ждали. Содержащийся в нем эвристический ресурс весьма напоминает тот пирожок Льюиса Кэрролла, на котором написано: «Съешь меня!» Так происходит его «переоткрытие», как неожиданное, так и неизбежное для децентрированного, дисгармоничного, расхристанного социально-духовного мира, взывающего к адекватным методологиям постижения его сути, нуждающегося в них.


Данный четырехтомник можно считать этапным, знаковым текстом в истории современной российской социологии, знаменующим выход нашего социологического сознания в новые дискурсивные поля, где пока еще царит предутренний сумрак и едва различаются очертания поджидающих нас методологических проблем и познавательных задач.