Ипподром

Ещё один очень важный фрагмент этой небольшой мелодрамы, Московский ипподром, государственное предприятие, тотализатор, каждый беговой день на ипподром приходит от тридцати до сорока тысяч человек, азарт, задор, ажиотаж, официальные ставки на тот или иной вид игры, на ту или иную лошадь.
С 1989 до 1996 года директором московского ипподрома был Когтев Владимир Гаврилович, 47 гектаров земли вплоть до Белорусского вокзала, десятки пустых зданий почти в центре Москвы, гостиница «Бега», Павшинская пойма (самое дорогое место в России, дороже, чем Рублевское шоссе).
Молодой интеллигентный сорокалетний директор, правительственные чиновники, включая Лужкова, постоянно посещающие ипподром, телевидение, интервью, информационно-музыкальная программа «Взгляд», ведущие Владислав Листьев и Александр Любимов, а также повышенный интерес к ипподрому проявляло несколько нелегальных организаций: Отари Квантришвили с его командой, Селивестр с ореховскими и ещё несколько более мелких криминальных структур.
Но денег, больших денег на ипподроме не было, громадные неиспользованные территории и только долгосрочные перспективы.
Лето 1992 года, я знакомлю Михаила Евгеньевича де Буара, одного из основных учредителей ООО «Эвихон», с Владимиром Гавриловичем Когтевым, стратегические перспективы, невероятные открывающиеся возможности, неограниченные финансовые резервы: перестройка ипподрома, пятизвездочная гостиница с окнами на бега, рестораны, современная инфраструктура, казино, приватизация госпредприятия.
Но все эти немыслимые фантазии и намерения активно присутствовали только в нашем воображении.

«Шримад-Бхагаватам», книга 8, глава 11
Бали отвечает Индре: «Верно, царь, никому не избежать своей участи.
Вступивший в борьбу за мирские блага принужден пожинать плоды своих стараний, но не тебе, смертному, быть мне судьей.
Пусть нас рассудит всемогущее время, пусть оно решит, кому из нас достанется победа и слава, кому — поражение и позор.
Кто узрел вселенское колесо времени, тот не ликует, находя, и не скорбит, теряя.
Маски радости и печали, что столь часто посещают твой лик, право выдают в тебе отсутствие мудрости.
Сильные мира сего обыкновенно мнят себя творцами собственных побед, зодчими собственной славы.
Не обиду вызывают во мне твои колкие слова, но жалость».

Темно-синий бархат ласковой ночи, овеянный нежной дремотой преждевременной осени, теплый ветер о чём-то перешептывается с чуть пожелтевшей листвой, в мелодичную тишину укутались заснувшие аллеи.
Время, время, время, исступленное, необузданное, неудержимое, в живых остались только двое моих ближайших друзей из старой верной гвардии, Володя Когтев и Борис Шишкин, всех остальных растоптала, разорвала, разнесла, низвергла в океан вечного забвения остервенелая река времени.
Их, неустрашимых героев прошлого, не знающих страхов и поражений, уже давно нет на поверхности земли, нет их имен, нет их побед, нет их желаний, нет их грандиозных планов на покорение мира, а мы, оставшиеся, побитые временем, всё ещё как-то играем в эту азартную игру с неудержимым, неуправляемым потоком и смертью, хотя козырей в руках уже нет и все играющие основательно постарели за карточным столом неподвластности.
Космический проект «Ипподром» внезапно закончился, не исполнился, не осуществился, хотя нам казалось, что все старшие козыри у нас на руках и удача покорно сидит в нашей золотой клетке.
Почему, каким образом?
Замом Когтева в то время был Владимир Михайлович Гусыгин, но он по своему желанию ушёл на другую должность, стал главным судьей на ипподроме, и место заместителя директора осталось свободным.
Я мог легко занять место Гусыгина и стать замдиректором ипподрома, но тогда, окрылённые своими победами, мы не рассматривали долгосрочные неопределенные перспективы, смотрели только себе под ноги, а там лежали легкие деньги, и их надо было брать.
Крушение всех наших масштабных планов началось в 1993 году от некого Бориса Леонова, державшего в это время несколько своих лошадей на ипподроме. Леонов имел прямое отношение к авторитетному русскому вору Захару и его боевой команде под названием «Мазуткинские» и каким-то образом втёрся в доверие к Когтеву.
Затем Леонов познакомил Володю Когтева с Захаром и его «коллегами» по специфическому цеху, и те, в свою очередь, стали приходить по-дружески к Володе на работу и предлагать ему свои услуги.
В то время было как-то модно общаться с бандитами, они встречались, обнимались, и между ними была почти что настоящая любовь.
Я несколько раз предупреждал Володю: «Не общайся с ними, держись с ними на расстоянии, ни к чему хорошему это не приведет».
Если тогда, в 1993–1994 году, я стал заместителем директора ипподрома, то преступники ничего не смогли бы сделать.
Почему? Потому что у нас была очень серьезная «крыша» из военизированных силовых структур и они бы легко разорвали Захара с его командой.
Володя Когтев не имел к нашей «крыше» прямого отношения, потому что его деятельность не была связана с деньгами, ресурсами, неучтенными прибылями, он был просто государственный чиновник высокого ранга.
Конец 1995 года, на место ушедшего Гусыгина захаровские предложили Когтеву поставить своего человека, и Володя, не посоветовавшись ни со мной, ни с М. Е. де Буаром, согласился.
Неожиданно новым заместителем директора ипподрома стал некий Валерий Зыков.
Апрель 1996 года, к Володе Когтеву в кабинет пришли два человека мазуткинских от Захара и сказали ему: «Тебе срочно надо увольняться, не уволишься, мы тебя убьём».
И Володя, подумав несколько дней, побежал в министерство сельского хозяйства и написал заявление об уходе по болезни, замминистра сразу это заявление подписал. И Зыков, которого поставили захаровские замом, стал естественным образом следующим директором ипподрома, проработав там всего несколько месяцев.
Прошло ещё совсем немного времени после ухода Когтева с ипподрома, и Зыкова, уже нового директора, посадили, но не по ипподромовским делам, а по его прошлой преступной деятельности в Боткинской больнице.
Для Когтева это был стресс, он больше никому не был нужен, с ним перестали общаться, должники, которые перед ним ещё несколько месяцев назад заискивали, не отдавали ему его деньги.
Однажды, ещё до всей этой истории, я сказал Володе: «Придёт время, и ты каким-то образом уйдёшь отсюда, все от тебя отвернутся, все, кроме меня».
Он спросил меня: «А почему кроме тебя?»
Я ему ответил: «Потому что я твой друг!» Так всё и произошло.
Прошли долгие и быстрые годы, теперь Володя Когтев говорит, что у него уже никого нет, кроме меня, а у меня тоже уже никого нет, кроме него и Бориса Шишкина. Мой маленький мир интенсивно пропалывается временем, знакомых игроков на этой сцене становится с каждым днём всё меньше и меньше.
Скоро все уйдут, исчезнут с поверхности земли, и я, стоящий в нетерпеливой очереди на казнь, уйду вместе с ними.
Ты спрашиваешь меня, друг мой, жалею ли я о потерянной молодости, о прошедшем времени, о упущенных возможностях и утраченных перспективах?
Нет, я ни о чем не жалею, тогда в моём обнажённом сердце комфортно размещались тысячи неудержимых желаний, которые разрывали, растерзывали, растаскивали мой ум и мои чувства на части, а сейчас осталось только одно желание — сделать Тебя счастливым, Господин моего сердца!
Десять тысяч сто шестьдесят пять, десять тысяч сто шестьдесят шесть, десять тысяч сто шестьдесят семь!

«Шримад-Бхагаватам», книга 5, глава 14
Тщеславный бедолага карабкается всю жизнь в гору, склоны коей усеяны колючками и острыми камнями, что до крови ранят ему ноги. Но он упорно движется вверх и на самой вершине обнаруживает, что дальше идти некуда.