Глава 12. Юса

Юсе бульдозером оторвало ногу, и он стал ходить на костылях. Во дворе никто не мог сравниться с ним в скорости и ловкости. В футбол Юса играл, прыгая на костылях с увёртливостью опытного матадора, и мяч под его единственной ногой будто оживал. Даже на велосипеде с одной ногой он показывал поразительное мастерство. А на мотоцикле носился так, что рёв мотора разносился по всей округе. Его сила духа и умение владеть костылями могли бы вызывать у меня восхищение, если бы не его тяжёлый, а со временем и вовсе злобный нрав.

Юса вырос сильным и злым, как Шерхан из «Маугли». В школе его боялись все. Он мог издалека метнуть костыль точно в спину. Надевал повязку на глаз, шёл по коридору, громко выстукивая костылями, и трубным голосом командовал:

— Дорогу одноглазому Джо!

Впрочем, дорогу ему и без того освобождали сразу. И старшие, и младшие жались к стенам, боясь оказаться у него на пути. В такие минуты он и правда напоминал морского пирата или флибустьера из «Острова сокровищ».

Ещё в школе Юса сколотил вокруг себя настоящую пиратскую шайку. Ребята старались угодить ему во всём. Его авторитет был непререкаем: стоило ему что-то сказать — и его слушались беспрекословно. Удивляло другое: я никогда не видела, чтобы он кричал или выходил из себя. Он всегда говорил ровно, даже будто бы вежливо. Но в этой ровности чувствовалась сталь, а в вежливости — лёгкая насмешка. Как всякий человек, привыкший к власти и силе, он умел подчинять себе других.

…Мы часто устраивали вечеринки с жаркими танцами, кочуя по квартирам друг друга. Танцевали, пили вино, целовались — в общем, веселились от души. О том, чтобы с кем-то переспать, тогда даже не думали. И Юса был на каждой такой тусовке.

Странно, но он всегда держался в стороне, сидел один и ни во что не вмешивался. Было непонятно: то ли он сам отгонял от себя ребят, то ли друзья его бросили.

Он устраивался где-нибудь в углу или на балконе, небрежно курил и внимательно за всеми наблюдал. Всем своим видом он пытался показать равнодушие, но чувствовалось, что он напряжён, как тетива лука в руках охотника.

Даже сильного человека земные радости делают слабым, что уж говорить о юноше в самом расцвете сил. Несмотря на нарочито расслабленную позу, его проницательный взгляд нет-нет да и устремлялся на танцующие пары. Сидя в отдалении, он и впрямь походил на хищника, стерегущего добычу. Рукава рубашки всегда были подвёрнуты до локтей, обнажая мускулистые, не по возрасту сильные руки. Неопытный наблюдатель решил бы, что он сосредоточен лишь на сигарете, но чуть вытянутая в сторону танцпола шея выдавала его с головой.

Танцуя с кем-то из парней медленный танец, я иногда бросала на Юсу быстрый взгляд — отчасти из любопытства, отчасти из непонятного чувства жалости. Хотя, по правде говоря, жалеть этого типа было трудно. Он вёл себя дерзко и вызывающе, внушая невольный страх. Возможно, дело было в его недюжинной силе — и физической, и внутренней. Но я всегда знала, что одной силой ничего не добьёшься.

Однажды вечером, разгорячённая от танцев, я вышла на балкон, где, как обычно, в одиночестве сидел Юса. Опершись на перила, я глубоко дышала, вглядываясь в ночную тьму. Серебристые звёзды мерцали так ярко и близко, как бывает только на востоке.

Лёгкий ветерок ласкал лицо, развевая волосы. Юса молчал. Я с упоением вдыхала пьянящий аромат майской ночи, не обращая на него внимания. Да и что я могла ему сказать?

Перегнувшись через перила, я свесилась вниз, будто пыталась дотянуться до собственной тени. Она лежала на тёмном тротуаре, огромная и немного искажённая, словно чужой, угловатый двойник — её вычерчивал резкий свет балконного окна. Музыка и голоса одноклассников прорывались сквозь закрытую дверь комнаты, где было по-молодёжному шумно и весело, но здесь, на балконе, воздух казался другим — густым, прохладным, пропитанным запахом листвы и далёкого дождя.

— Видишь, какая красивая луна? — внезапно прервал молчание Юса. Его голос прозвучал тихо, будто он боялся спугнуть эту тишину.

— Да, очень красивая, — согласилась я, не оборачиваясь к нему. В отражении стекла я ловила его силуэт: он сидел чуть в стороне, засунув руки в карманы, плечи чуть приподняты, будто от холода, хотя вечер был тёплым.

— Давай загадаем желание? — предложил он.

— Но ведь желание загадывают только на падающие звёзды, — возразила я, стараясь сохранить в голосе лёгкую небрежность.

— Ну и что? А мы загадаем на луну. —  повторил он, и я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло от этой его настойчивости.

Наступила тишина, густая и неловкая, в которой слышно было, как где-то внизу щёлкает фонарь, переключаясь на другой режим, и как ветер шевелит листья деревьев. Я не сразу поняла, к чему он клонит, и это непонимание щекотало нервы.

— Не хочешь присесть рядом со мной? — наконец проговорил он.

— Нет, не хочу, — ответила я, продолжая стоять к нему спиной. Но пауза повисла слишком долго, и я сама её нарушила: — Ладно, хорошо, давай загадывай своё желание. Я уже загадала.

— Тогда расскажи мне о своём желании, — тут же ухватился он за мои слова, в его голосе мелькнуло нетерпение.

— Нет, ведь тогда оно не сбудется, — скептически хмыкнула я.

— Лунные желания всегда исполняются, — уверенно заявил Юса.

— Серьёзно? Ты веришь в такие сказки? — спросила я с еле заметной усмешкой и наконец развернулась к нему.

Мы столкнулись взглядами. На Юсином лице блуждала привычная нахальная усмешка — та самая, из-за которой все боялись его, но глаза смотрели серьёзно и пристально, будто пытались что-то прочесть в моих. Он лишь неопределённо пожал плечами:

— Ну почему сразу в сказки? Просто… иногда хочется верить, что что-то может сбыться. Даже самое невозможное.

Я осмелела и посмотрела на него в упор, скрестив руки на груди, будто эта поза могла защитить меня от него.

— Ладно, я загадаю… — он запнулся, потом выдохнул и пробормотал еле слышно: — Хочу, чтобы ты меня поцеловала.

— Что-что ты сказал? — переспросила я, хотя прекрасно всё расслышала. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— Да ничего особенного, — вдруг смутился он, отводя взгляд. — Просто загадал, чтобы ты поцеловала меня.

Я оттолкнулась от подоконника, подошла к нему и, сама удивляясь собственной смелости, бесстрашно села рядом.

— Скажи честно, ты ведь не ожидала от меня этих слов? — внезапно смутился Юса.

— Каких слов? — спросила я и вдруг рассмеялась — нервно, звонко.

Лунный свет падал на его лицо, выхватывая из темноты резкие черты: линию скул, чуть подрагивающие ресницы, тень улыбки, которую он пытался скрыть. В этом свете он казался одновременно очень взрослым и совсем мальчишкой, который боится, что над ним посмеются. Непонятный щенячий восторг охватил меня — смешной, неуместный, но такой настоящий.

В эту весеннюю ночь я верила, что моя жизнь будет прекрасной и счастливой. Я была уверена в этом так же твёрдо, как верит в чудеса ликующая юность. И ещё я внезапно осознала ту самую странную власть — быть для кого-то особенной и от этого понимания становится одновременно страшно и невероятно сладко.

«Нет! Нет и ещё раз нет! Я не собираюсь целоваться с ним», — твердила я про себя. И  сразу же решила, что если он попытается поцеловать меня, то я просто встану и уйду. Он ничего не сможет сделать.

— Знаешь, ты мне всегда нравилась. Ещё тогда, в детстве, — прервал он молчание, и голос его звучал теперь совсем по-другому — тихо, без привычной бравады, будто он открывал какой-то старый, бережно хранимый секрет. — Я действительно говорю сейчас правду.

Я с досадой посмотрела на него, пытаясь удержать на лице хоть каплю равнодушия, но оно рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Я не знала, насколько правдивы его слова, но точно знала одно: он не шутит. И это настораживало куда сильнее, чем любые шутки.

Его глаза, выделяясь в темноте, поблёскивали белками, и в этом блеске было столько ожидания, столько надежды, что мне вдруг стало неловко за свою показную холодность.

— Хочешь знать, о чём я жалею всегда? — спросил он и, опустив голову, с горечью добавил: — Что я никогда не смогу танцевать. Не смогу вот так, совсем близко, видеть твои глаза и при этом чувствовать тебя, двигаться с тобой в одном ритме… Это звучит глупо, да?

Его слова полные сожаления и отчаяния, так резко прозвучали в контрасте с моими ликующими чувствами, что я кожей ощутила его боль. Я покусывала нижнюю губу и  смотрела, как лунный свет рисует на его лице тонкие серебристые линии, и думала, что иногда самые глупые слова оказываются самыми настоящими.

Я молчала. Да и что я могла сказать ему? Нам по семнадцать лет и я впервые, по-женски кого-то жалею. Я, которая всегда боялась и всегда избегала общения с ним.

В общем, Юса мог всё! Бегать, скакать, плавать, командовать лучше всех. Крутиться и подтягиваться на турнике. Но вот танцевать он не мог. Ему не суждено кружить в танце девушку, обнимая за тонкую талию. Прижимать к себе и зарываться лицом в волосы. Не суждено в вихре танца касаться губами пульсирующей венки на её нежной шее.  И сейчас глядя, как он сидит один в своём печальном и гордом одиночестве, мне его по-настоящему жаль.


…Но особенно хорошо мне запомнился последний день перед отъездом, когда я навсегда покидала свой город.

Было шесть вечера. В воздухе уже едва уловимо пахло осенью, хотя деревья ещё стояли зелёные. День выдался тихий, безветренный. Хлопая бельём, молодая женщина развешивала его на натянутых веревках во дворе. Посреди дороги, вытянув лапы, нагло и вальяжно развалилась трёхцветная кошка.

«Надо же, лежит прямо на дороге, и ей совершенно всё равно, кто идёт», — подумала я, осторожно обходя её.

На верхнем этаже кто-то выставил в окно колонку, и оттуда гремела музыка. «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…» — доносилось сверху. Заслушавшись, я едва не столкнулась с ребёнком, бежавшим за мячом, и тут же откуда-то сбоку раздался женский крик:

— Валера, ты куда побежал?

Я шла минут десять, свернула за угол и, как в детстве, увидела Юсу во дворе его дома. Заметив его, я невольно замедлила шаг. Он стоял в компании пятерых парней довольно устрашающего вида. Они перегородили дорогу, словно наглая кошка, так что обойти их было невозможно. Впрочем, я бы всё равно с ним столкнулась.

— Привет, — сказала я, подойдя ближе, и вяло улыбнулась.

Он не ответил. Просто хмуро смотрел на меня, а я — на него. Настроение у него было явно паршивое. А я уезжала навсегда и не зная, что сказать, не находила слов. Да и стоило ли что-то говорить?

В девяностые годы криминал захлестнул улицы. Тогда-то Юса и вышел в авторитеты, погрязнув в рэкете и бандитизме.

К двадцати годам он подмял под себя весь наш гузар — так на восточный лад назывался район. Здесь Юса был полновластным хозяином. Кажется, его знал весь город: местная знаменитость, которая поражала всех своей силой, несмотря на то, что была без ноги.

Я жила уже несколько лет в России, когда пришло письмо от подруги — она так и осталась в Бухаре. Конверт был потрёпанным, с выцветшими марками и чуть надорванным краем — будто его несколько раз перекладывали с места на место, прежде чем отправить. Почерк подруги стал мельче и суше, чем в юности: видно было, что она писала в спешке, то и дело прерываясь.

Из письма я узнала, что в середине девяностых Юсу застрелили. Обстоятельства его гибели окутал туман противоречивых слухов: одни шептались, что всё случилось в сумерках у старого рынка, среди брошенных ящиков и пустых прилавков; другие клялись, что его настигли в глухой промзоне, где даже днём не встретишь живой души.

Я дочитала письмо и замерла. Перед глазами всплывали обрывки школьных лет, лица, голоса. Бумага легла на стол, но я долго не могла пошевелиться. Мы росли в одном дворе, делили одни и те же школьные коридоры — и теперь эта весть поставила окончательную точку в истории нашего общего детства.








Продолжение следует http://proza.ru/2026/10/19/556