Ямото и Белый самурай

На острове Окинава старики знают: море никогда не бывает только синим. В его глубине скрывается зелень водорослей, чёрные впадины, серебро рыбьей чешуи. В нем есть розовый цвет кораллов и золотой отсвет заката. На поверхности оно может казаться спокойным, но под ней всегда движется невидимая жизнь.
Так же устроен и человек.
Ямото понял это не сразу. Долгое время ему казалось, что человеческая душа должна быть похожа на хорошо убранный сад: в нём есть аккуратные дорожки, камни, фонари, карликовые сосны и небольшой пруд, в котором отражается небо. Всё лишнее следует удалять — злость, зависть, страх, жестокость, бессмысленные желания. Всё светлое нужно сохранять и взращивать: доброту, терпение, любовь, уважение к другим.
Но жизнь в пансионате для престарелых людей  постепенно убедила его в обратном.
Пансионат стоял неподалёку от побережья, среди старых деревьев, пахнущих морской солью и дождём. Днём туда приходили родственники, звонили телефоны, гремела посуда, кто-то спорил из-за лекарств, кто-то требовал включить или выключить телевизор, а кто-то часами смотрел в окно, словно ждал возвращения давно ушедшего близкого человека.
Ямото работал там несколько лет. Он помогал старикам вставать с постели, кормил тех, кто уже не мог держать ложку, сопровождал их на прогулках, слушал одни и те же истории, которые каждый раз звучали так, будто рассказывались впервые.
Старики часто повторялись. Они забывали имена, даты, лица. Но вместе с тем в их речах иногда возникала странная ясность — словно, потеряв память о мелочах, они начинали видеть самую сердцевину вещей.
Среди всех обитателей пансионата особенно выделялся один старик по имени Сэйдзо Арасиро. Его звали по-разному: кто-то говорил, что он бывший учитель, кто-то считал, что в молодости Сэйдзо служил в полиции, а кто-то утверждал, будто старик когда-то был моряком и много лет провёл в дальних странах. Сам Сэйдзо никогда не подтверждал ни одну из этих историй.
Он называл себя Белым самураем — по-японски, «Сиро-и самурай», хотя иногда произносил это название на старом окинавском наречии, так что оно звучало почти как имя духа.

— Белый не потому, что чистый, — говорил Сэйдзо. — А потому, что в белом хранятся все цвета. Если человек считает себя только добрым, он ещё ничего о себе не знает.
Сначала Ямото принимал эти слова за старческое чудачество. Старик любил говорить загадками, подолгу смотреть на луну и утверждать, что сны являются человеку не для развлечения. В них открывается Путь Мудрости.
— Сновидение — это не всегда приятная прогулка, — говорил он. — Иногда это суд. Иногда — война. Иногда — возвращение туда, где ты сам от себя убежал.

Сэйдзо считал, что проживает свою жизнь заново во сне. Каждую ночь он будто бы входил в другую дверь и оказывался то ребёнком, то воином, то убийцей, то нищим, то святым. Утром он записывал что-то в тонкую тетрадь, исписанную мелким, почти детским почерком.
— Я не просто вижу сны, — объяснял он Ямото. — Я умножаю через них свою мудрость. Человек живёт одну жизнь, но во сне может увидеть тысячи возможных жизней. В каждой из них он оставляет часть себя, а взамен этого он возводит в энную  степень свое понимание жизни .
Однажды вечером Ямото спросил:
— А если во сне я окажусь злым?
Сэйдзо улыбнулся.
— Тогда тебе придётся познакомиться со злом. Настоящее, не книжное. Не то, которое ты осуждаешь в других, а то, которое способно говорить твоим голосом.
В ту ночь Ямото увидел сон.
Он оказался в незнакомом месте, похожем одновременно на военную базу, железнодорожную станцию и пустой двор. В его руках был автомат. Он не помнил, как получил оружие и зачем оно ему было нужно. Вокруг находились военные. Они не нападали, но одно их присутствие вызывало тревогу, ощущение надвигающейся общей беды. Она была похожа на свинцовую надвигающуюся тучу.
Ямото отчаянно захотел отогнать от себя и от людей эту надвигающуюся тучу тотальной беды, горя.  Он поднял автомат и выпустил  очередь в воздух. Патроны были трассирующими. И Светящая линия как стрела улетела по направлению к туче.
Звук автоматной  очереди, как будто расколол пространство. Он был оглушительным, как серия грома или артиллерийский выстрелов.  И это был не просто громких звук, который можно было измерить в децибелах. Это был звук, который заставляет остановиться все, включая время. После него всё вокруг на мгновение застыло: люди, небо, пыль, птицы зависали неподвижно в воздухе, и даже собственное дыхание казалось становиться другим. Нет уже вдоха и выдоха, есть только дыхание всем существом, каждой клеточкой, каждым атомом…
Ямото проснулся с ощущением неимоверной тяжести, будто его привалило чем-то мягким и одновременно тяжелым. Какой-то время он лежал неподвижно, не предпринимая никаких попыток встать.  Только произнеся несколько раз имя Каннон*, он почувствовал, как ощущение свинцовой тяжести покидает его. Он смог сначала пошевелить пальцами рук, ног.  Затем уже полностью руками и ногами. Он еще раз и еще раз повторял: Кандзэон, Кандзэон-босацу, Каннон-сама! О, Сё Каннон! О, Фуку Каннон! Каннон!  Каннон! Каннон!**
Он никогда не считал себя человеком, способным взять оружие и стрелять. Он боялся насилия, осуждал войны, избегал конфликтов. Но во сне он сделал это почти легко — не из необходимости, а для того, чтобы напугать других. В нём вдруг обнаружилась воля к власти: желание заставить людей отступить, подчинить их себе одним звуком.

На следующий день он рассказал об этом Сэйдзо.
Старик выслушал его и спросил:
— Ты убил кого-нибудь?
— Нет.
— Но тебе хотелось, чтобы они испугались?
— Да.
— Значит, ты увидел не убийцу, а того, кто хочет властвовать. Это иногда опаснее. Убийство может быть вспышкой. Желание властвовать способно стать образом жизни.
Ямото промолчал.
— Не спеши себя оправдывать, — продолжил Сэйдзо. — Но и не спеши себя проклинать. Сновидение показывает не приговор, а дверь. Через неё можно войти в себя, а можно захлопнуть её и сделать вид, что ничего не было.
Следующей ночью Ямото снова увидел сон.
Он примкнул к группе незнакомых людей. Вначале всё происходило будто в шутку. Люди смеялись, толкались, изображали борьбу. Они находились на высокой платформе, под которой лежал глубокий снег. Один за другим Ямото начал сталкивать людей вниз. Он делал это легко, почти играючи, и каждый раз слышал смех.
Потом перед ним оказались двое подростков. Одному было около четырнадцати лет. Он сразу сдался, словно понял бессмысленность сопротивления. Второй, напротив, оказался невероятно стойким. Он сопротивлялся с такой силой и яростью, что Ямото пришлось применить болевые приёмы.
Чем сильнее Ямото давил на него, тем упорнее сопротивлялся подросток.
Тогда борьба переместилась к луже. Ямото схватил юношу за голову и начал топить его. Но происходило невозможное: подросток не слабел. Он становился всё сильнее. Его сопротивление превращалось в нечто почти сверхчеловеческое.
Ямото проснулся с чувством досады и стыда.
Он долго лежал в темноте и не мог прийти в себя. Ему казалось, что он совершил преступление, хотя понимал, что всё происходило во сне. Особенно мучило то, что юноша не был безликим чудовищем. Он был живым, упорным, страдающим существом. И чем больше Ямото пытался его уничтожить, тем мощнее тот становился.
Утром Сэйдзо долго молчал, когда услышал этот рассказ.
— Кто был этот подросток? — спросил он, наконец.
— Не знаю.
— Ты уверен?

Ямото отвёл взгляд.
— Возможно, это была моя совесть.
— Возможно. Но совесть редко сопротивляется так яростно. Может быть, это была твоя жизнь, которую ты пытаешься подчинить. Или твоя ненависть. Или твой страх перед собственной слабостью.
— Почему он становился сильнее?
— Потому что всё вытесненное набирает силу. Человек может годами прятать злость, зависть, желание унизить, жажду мести. Но спрятанное не исчезает. Оно уходит глубже. Там оно ждёт.
Сэйдзо посмотрел на Ямото почти строго.
— Ты хотел убить подростка?
— Да.
— А кого ты хотел убить на самом деле?
Ямото не ответил.
И тогда он впервые понял, что его сны не являются случайным набором страшных картин. В них действительно существовала вселенная — многослойная, противоречивая, бесконечная. Там был рай и ад, были высота и падение, любовь и ненависть, жизнь и смерть. Причём всё это не находилось где-то далеко, за пределами человеческого тела. Всё это жило в нём самом.
Подсознание Ямото оказалось не тихой комнатой, куда складываются забытые впечатления, а огромным храмом с бесчисленными залами. В одном горели светильники, в другом рыдали люди, в третьем шли праздники, в четвёртом совершались преступления. Одни двери вели в детство, другие — в будущее, третьи — в такие глубины, где уже невозможно было понять, является ли человек человеком, богом или зверем.
— В каждом из нас много существ, — говорил Сэйдзо. — Мы ошибочно называем их одним именем. Говорим: «Я». Но это не один человек. Внутри нас живут ребёнок, старик, воин, предатель, любовник, судья, жертва, палач, святой и безумец. Просветление не в том, чтобы оставить одного и убить остальных.
— А в чём же?
— В том, чтобы увидеть всех.
Третье сновидение пришло спустя несколько дней.
Ямото увидел человека, который стоял перед множеством людей и молился. Он говорил о Боге, о покаянии, о любви и о человеческой ответственности. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сила.

«Бог помогает тому, кто помогает себе», — говорил этот человек. «Но помощь себе начинается не с гордости, а с признания своей слабости. Молитесь сердцем. Учитесь покаянию. Учитесь видеть руку Бога во всём — не как суеверие и не как войну против науки. Вера, наука и искусство не обязаны, уничтожать друг друга. Это разные способы приближаться к тайне».
Ямото слушал его и вдруг понял, что этот человек говорит не о далёком Боге. Он говорит о способности человека увидеть смысл даже в хаосе, связать разрозненные события и принять мир не как набор случайностей, а как непостижимое целое.
Потом человек встал на колени.
И тогда Ямото увидел, что у него нет лица.
На месте лица было зеркало.
В нём отражался сам Ямото.
Он проснулся на рассвете и сразу пошёл к Сэйдзо.
Старик сидел у окна и держал в руках чашку чая. За стеклом начинался дождь. Окинавские крыши блестели, а влажный воздух казался почти белым.
— Я понял, — сказал Ямото. — Все эти люди во сне — это я.
— Не все, — ответил Сэйдзо. — Но все они проходят через тебя.
Ямото рассказал ему о человеке, который молился без лица.
Сэйдзо кивнул.
— Когда человек видит себя в зеркале, он ещё может отвернуться. Но когда он обнаруживает, что зеркало находится внутри молитвы, внутри страха, внутри жестокости и внутри любви, отвернуться уже невозможно.
— Значит ли это, что я злой?
— Ты способен на зло.
— Это не одно и то же?
— Нет. Способность не является судьбой. Но тот, кто отрицает свою способность ко злу, уже сделал первый шаг к нему.
В ту ночь Ямото приснился последний сон.
Он шёл по длинной дороге, которая то превращалась в тропу через лес, то в мост над бездной, то в коридор старого пансионата. На дороге он встречал людей, которыми мог бы стать: ребёнка, старика, солдата, вора, мужа, отца, убийцу, монаха, безумца, нищего, царя. Каждый из них смотрел на него и называл его по имени.
— Ямото.

Он шёл дальше.
В одном месте его встретила женщина, которую он когда-то любил. В другом — человек, которого он ненавидел. Потом он увидел родителей, друзей, чужих людей, умерших и ещё не родившихся. Они проходили мимо него, как течение времени.
Затем дорога стала похожа на круг.
Ямото понял, что идёт по кругу сансары — по бесконечному колесу рождения, смерти, желания, страха и повторения. Он уже был ребёнком и стариком, победителем и побеждённым, жертвой и палачом. Он любил и ненавидел. Он смеялся и плакал. Он спасал и разрушал. Он молился и проклинал.
Каждая новая жизнь не была наказанием. Но каждая была продолжением того, что он не смог понять в предыдущей.
На вершине холма Ямото увидел Сэйдзо.
Старик стоял в белых одеждах. За его спиной поднималось солнце, но сам он оставался почти прозрачным, словно был создан из утреннего тумана.
— Ты пришёл, — сказал Белый самурай.
— Я всё ещё иду по кругу.
— Конечно.
— Я думал, что просветление означает выйти из круга.
— Иногда выйти можно только после того, как увидишь, из чего он состоит.
Ямото посмотрел вниз. Внизу вращался огромный круг. В нём были тьма и свет, рождение и смерть, нежность и жестокость. Но теперь он видел: ни один из этих элементов не существовал отдельно. Свет отбрасывал тень. Тень хранила память о свете. Любовь могла породить ревность, а ненависть иногда скрывала раненую любовь. Радость становилась глубже после печали. Жизнь ощущалась особенно остро рядом со смертью.
— Значит, я должен принять свою тьму? — спросил Ямото.
— Принять — не значит позволить ей управлять собой.
— А свет?
— Свет тоже нельзя обожествлять. Иногда люди причиняют зло, уверенные, что несут добро.
Ямото взглянул на свои руки. На одной была кровь, на другой — белый цвет. Но постепенно кровь и белизна начали смешиваться, становясь серым, а затем серебряным оттенком.
Он понял, что истинная цель не в том, чтобы стать безупречным. Безупречность — это маска, под которой часто прячется гордыня. Человек не обязан быть только светом. Он должен стать целым.

В этот момент Белый самурай снял с себя белые одежды. Под ними оказался старый, израненный человек — таким, каким Сэйдзо был в пансионате: худым, слабым, морщинистым, с дрожащими руками.
Но за этим старым телом Ямото увидел одновременно множество лиц. Ребёнка, воина, преступника, святого, возлюбленного, потерянного человека. И среди них — своё собственное лицо.
— Кто ты? — спросил Ямото.
Сэйдзо улыбнулся.
— Тот, кем ты станешь, если перестанешь убегать от себя.
Ямото закрыл глаза.
Круг сансары продолжал вращаться, но впервые он не пытался остановить его. Он не бросался уничтожать тьму и не стремился раствориться в свете. Он просто видел. Видел всё.
И в этом видении было не холодное равнодушие, а глубокое сострадание.
Он проснулся перед рассветом.
В пансионате было тихо. Где-то в коридоре работал старый холодильник, за окном шумело море. Ямото пошёл к комнате Сэйдзо, но дверь оказалась открыта. Кровать была пуста.
На подушке лежала тетрадь.
Последняя запись состояла всего из одной строки:
«Белый самурай не тот, кто победил тьму. Белый самурай — тот, кто позволил свету увидеть её».
Сэйдзо умер во сне той же ночью.
Ямото долго сидел рядом с его кроватью. Он не плакал, хотя чувствовал, что должен. Потом слёзы всё-таки пришли — тихие, тяжёлые, очищающие. В них были скорбь по старому человеку, благодарность, страх перед собственной жизнью и странное чувство, будто смерть Сэйдзо не была исчезновением, а переходом в другой зал того же бесконечного храма.
С того дня Ямото продолжал работать в пансионате. Он по-прежнему кормил стариков, менял им одежду, слушал их рассказы и провожал их в последние месяцы жизни. Но теперь он смотрел на них иначе.
В каждом старике он видел не только немощь, но и целую вселенную. В каждой старческой руке — следы труда, любви, насилия, заботы, ошибок и надежд. В каждом человеке, даже раздражённом, жестоком или забывчивом, Ямото видел множество жизней.
Иногда он сам просыпался после тревожных снов и чувствовал в себе старую злость. Иногда ему хотелось осудить кого-то, повысить голос, отвернуться. Тогда он вспоминал подростка из сна, который становился сильнее, чем сильнее его пытались утопить.
Ямото больше не стремился уничтожить эту часть себя.

Он учился слушать её.
Так он постепенно понял, что просветление — это не победа света над тьмой. Не бегство от мира и не превращение в безупречного мудреца. Просветление начинается там, где человек способен выдержать взгляд на самого себя целиком.
На того, кто в одном сне стреляет в воздух, чтобы напугать других.
На того, кто сталкивает людей с высоты и принимает жестокость за игру.
На того, кто топит сопротивляющегося подростка.
На того, кто молится, любит, кается и пытается увидеть Бога во всём.
На того, кто знает радость и печаль, любовь и ненависть, жизнь и смерть.
Ямото прошёл весь круг не потому, что стал кем-то другим. Он прошёл его, когда перестал разрывать себя на «хорошее» и «плохое». В нём соединились тёмное и светлое, небесное и земное, человеческое и звериное.
И тогда он впервые услышал, как море на Окинаве говорит не словами, а дыханием волн:
«Вся вселенная уже находится внутри тебя. 
Но только от тебя зависит, станет ли она тюрьмой или храмом».


* Богиня милосердия в японской мифологии, способная перевоплощаться.  Кваннон, она же Кандзидзай, Кандзэдзидзай в переводах на европейские языки Каннон . Предпологают. Что образ Каннон попал в Японию из Китая вместе с буддийским вероучением, где имеет соответствие в богине-бодхисаттве Гуаньинь.

** Обращения к богине Каннон:
Кандзэон  — каноническое имя, прямой перевод санскритского Авалокитешвара («взирающий на звуки мира»). Это один из самых распространённых и «официальных» вариантов, особенно в буддийских текстах и обрядах.
Каннон  — упрощённая, повседневная форма имени, которую чаще всего используют в быту и популярной культуре.
Кандзэон-босацу  — полное уважительное обращение: «бодхисаттва Кандзэон». Подходит для формальных молитв и ритуалов.
Каннон-сама — вежливая форма с суффиксом «-сама», подчёркивающая почтение; встречается в народных культах, паломничествах, частных молитвах.
Сё Каннон— «Святая Каннон».
Фуку Каннон— «Счастливая/благодатная Каннон» (акцент на даровании счастья и благополучия).