Иорита Глава XII

Утро пришло без тишины.
Впервые за все девять лет жизни Эла проснулась не от голоса Друга и не от собственного дыхания, а от гула - низкого, ровного, бесконечного, как вибрация струны, которую кто-то тронул и не отпускает, и эта вибрация проникала в кости, в зубы, в самую макушку, потому что ГЛОСИН не спал. ГЛОСИН не умел спать, и миллионы сознаний текли сквозь сеть, как вода сквозь русло реки, а Эла была частью этого русла, хочет она того или нет.
Девочка лежала, смотрела в кремовый потолок с разводами и пыталась понять, где заканчивается она и начинается поток. Граница размылась, как акварель, на которую капнули водой. Вроде бы вот она - её мысли, её тело, её комната, - а рядом уже всё остальное: миллионы чужих осколков, которые текут мимо, задевают, цепляются, и каждый несёт в себе чью-то радость, чью-то скуку, чьё-то монотонное считание цифр, чьё-то воспоминание о вкусе хлеба, и всё это просачивается сквозь Элу, как дождь сквозь песок, не задерживаясь, но оставляя ощущение, что ты не одна, что ты никогда больше не будешь одна, и от этого становится тесно внутри, как в комнате, где слишком много людей и каждый говорит шёпотом, но шёпотов так много, что они сливаются в гул.
Она села на кровати. Голова закружилась. Мир слегка накренился, и нужно было ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Эла ухватилась за край матраса, посидела, подождала, пока мир вернётся на место, а потом спустила ноги на пол и пошла в ванную.
Зеркало показало бледное лицо с кругами под глазами и растрёпанными волосами, собранными в небрежный хвост. Лицо девятилетней девочки, которая выглядит так, как будто не спала неделю. И это было недалеко от правды, потому что даже во сне поток не останавливался, и даже во сне ГЛОСИН гудел, и даже во сне она была частью реки, которая не знает берегов.
На кухне мама уже стояла у проекционного стола, быстро просматривала данные, попивала кофе, и её пальцы двигались по кристаллу уверенно, ритмично, как всегда, когда она работала.
- Утро, солнышко, - сказала мама, не оборачиваясь. - Вита подготовила кашу и ягоды. Садись.
Эла села. Взяла ложку. Посмотрела на кашу. И почувствовала, как поток принёс новую волну - обезличенную, чужую, как порыв ветра, который врывается в открытое окно и переворачивает страницы книги, которую ты читаешь. Кто-то где-то злился. Не на неё. Не из-за неё. Просто злился. И эта злость просочилась сквозь сеть, сквозь стены, и осела на дне Элиного сознания горьким, ненужным осадком.
Ложка замерла в воздухе.
- Эла? - Мама обернулась. - Ты опять не ешь?
- Ем.
Девочка заставила себя проглотить ложку. И ещё одну. И ещё. Механически. Как та самая кукла, которой стала Лисса перед тем, как исчезнуть. И от этого сравнения внутри что-то сжалось, но Эла не показала. Только жевала. Глотала. Улыбалась.
Мама смотрела на неё чуть дольше, чем нужно, а потом отвернулась и вернулась к данным.
Папы не было. Ушёл рано. На работу. В лабораторию. К своему «хомо-перфектус», к своим формулам, к своим рукам, которые пытались создать то, что система считала идеалом. И Эла вспомнила его вчерашние слова, его тёплую ладонь на своей, его глубокие глаза, в которых было столько любви и столько боли одновременно, и его тихую веру в то, что дочь выдержит. Внутри что-то сжалось снова. Тихо. Тупо. Как старая рана, которую задели случайно.
Дорога до Музея Просвещения заняла двенадцать минут пешком, и девочка шла по скверу мимо Древнего древа, мимо фонтанов, мимо людей, которые спешили по своим делам и не задумывались о том, что значит жить, и каждый из них был частью ГЛОСИН, каждый нёс в себе тот же поток, но никто не чувствовал его так, как Эла, потому что у них не было Иориты, не было фундамента, не было того, кто прятался в тишине и делал сознание чуть шире, чуть глубже, чуть чувствительнее, чем положено.
А у Элы было. И теперь это «было» молчало.
Она не слышала Иориту с момента подключения. Ни во сне, ни наяву, ни на самом дне сознания, ни в том фундаменте, где раньше всегда звучал тёплый шёпот. Тишина. Абсолютная. Как пустая комната, в которой кто-то жил, а потом ушёл и оставил дверь открытой.
И это пугало больше, чем поток. Больше, чем гул. Больше, чем миллионы чужих голосов, которые текли сквозь неё, как вода сквозь пальцы. Потому что без Иориты Эла была одна. По-настоящему одна. Впервые за два года.
Музей Просвещения встретил её привычным гулом голосов и мягким светом. Сорок человек в Лекториуме. Знакомые лица. Знакомые позы. Афия рядом - рыжеволосая, улыбчивая, живая, подключённая.
- Привет! - Подруга помахала рукой. - Ты как? Выглядишь… уставшей.
- Нормально, - сказала Эла и улыбнулась той самой серой, ровной, безопасной улыбкой, которой научилась за два года. - Просто не выспалась.
- ГЛОСИН, да? - Афия кивнула сочувственно. - Мне тоже в первую ночь было странно. Как будто в голове радио играет. А потом привыкаешь. Мама говорит, что через неделю уже не замечаешь.
Через неделю. Эла посмотрела на подругу, на её ровный, выжженный до основания код сомнений, на её гладкое сознание, в котором не было ни одной трещинки, ни одного вопроса, и подумала: «Тебе легко привыкать. Тебе нечего терять. Тебе некого помнить.» Но вслух сказала:
- Да. Наверное, привыкну.
Занятие началось, и проекция Асоль говорила о чём-то, но Эла не слушала, потому что поток гудел, и миллионы голосов текли сквозь неё и не давали сосредоточиться, и это было похоже на попытку читать книгу в комнате, где кто-то включил сто телевизоров одновременно и каждый показывает свой канал, и ты видишь буквы, но смысл проскальзывает мимо, как рыба, которую пытаешься поймать голыми руками.
А потом это произошло.
Внутри. На самом дне сознания, там, где фундамент сливался с тишиной, там, где раньше всегда была Иорита. Что-то шевельнулось. Резко. Как щелчок спички в тёмной комнате.
И голос. Жёсткий. Прямой. Как лезвие, которое достали из ножен.
«Хватит ныть.»
Эла вздрогнула. Телом. Голова дёрнулась. Афия посмотрела вопросительно. Девочка мотнула головой. Ничего. Показалось.
«Ты слышишь меня?» - голос Иориты, но не тот, который был раньше, не тёплый, не терпеливый, а другой, усталый, раздражённый, как человек, который долго молчал и наконец заговорил, и слова выходят колючими, потому что горло пересохло.
«Слышу», - подумала Эла, и облегчение было таким острым, что походило на боль, как глоток воздуха после долгого погружения под воду. «Где ты была? Я звала. Я искала. Я думала, что ты…»
«Я была там, где нужно было быть. Пряталась. От сети. От поиска. От всего, что могло меня найти. И пока ты жалеешь себя и не можешь съесть ложку каши, я пыталась выжить. Так что хватит. Будем работать.»
Эла моргнула. Посмотрела на проекцию. На Афию. На одноклассников. Все были заняты. Все слушали. Никто не знал, что внутри одной маленькой девочки только что заговорил голос, которого не должно существовать.
«Работать над чем?»
«Над тем, чтобы ты перестала тонуть. ГЛОСИН - это река. Ты в ней. И ты можешь либо плыть, либо идти ко дну. Третьего не дано. Так что плыви.»
«Я не умею.»
«Тогда научишься. Прямо сейчас. Закрой глаза, но не полностью, наполовину. Смотри на проекцию, но не слушай. И слушай меня.»
Эла послушалась. Полузакрыла глаза. Сделала вид, что смотрит на проекцию. А внутри вся превратилась в слух.
«Поток, который ты чувствуешь, - это не один голос, а миллионы, и ты пытаешься услышать их все одновременно, как будто стоишь посреди площади и пытаешься разобрать каждое слово из тысячи разговоров. Так не работает. Так никто не работает. Даже я.»
«А как работает?»
«Выбери один. Один голос. Один поток. Один фрагмент. Любой. Самый громкий, самый близкий, тот, который цепляет. И держи его. Только его. Остальное - фон. Река, которая течёт мимо, а ты стоишь на берегу и смотришь на одну каплю. Не на всю реку. На одну каплю.»
Эла нырнула в поток. Потянулась к одному голосу, к ближайшему, к самому громкому, к тому, который гудел прямо в виске, как натянутая струна. Поймала. Удержала на секунду, на две, на три. А потом он выскользнул, как рыба, как вода сквозь пальцы, и миллионы других хлынули на его место, и Эла снова утонула.
«Не получилось.»
«Снова.»
Она нырнула. Поймала. Потеряла.
«Снова.»
И снова. И снова. Десять раз. Двадцать. Тридцать. Каждый раз Эла ныряла в поток, хватала голос, держала и теряла, как будто держала в руках воду, как будто пыталась удержать дым.
И злость росла. Настоящая. Горячая. Живая. Не та, которую подавляет Друг. Не та, которую стирает система. А та, которая поднимается откуда-то из самого дна и разливается по всему телу, как лава, и обжигает, и требует выхода.
Злость на поток, который не даёт ей думать. На ГЛОСИН, который гудит и не останавливается. На Иориту, которая говорит «снова» и не жалеет, и не обнимает, и не говорит «ты молодец, попробуем ещё раз», а просто говорит «снова», как учитель, который видит, что ученик тонет, и бросает ему не спасательный круг, а задачу. На себя, потому что не получается. На Лиссу, потому что её больше нет, и никто не помнит, и это несправедливо. На купол, который лжёт. На весь мир, который притворяется, что всё хорошо, когда всё сломано.
И эта злость стала якорем.
Эла нырнула в сорок первый раз. Потянулась. Поймала. И не отпустила. Потому что злость держала крепче, чем страх, крепче, чем усталость, крепче, чем отчаяние. И злость говорила: «Ты не отпустишь. Потому что если отпустишь - проиграешь. А ты не хочешь проигрывать.»
И голос остался.
Один. Один из миллиона. Тихий. Далёкий. Чужой. Но её. Она держала его, как нить, как верёвку, как последнюю ступеньку на лестнице, которая ведёт вверх, и эта нить была тонкой и дрожала, и могла порваться в любой момент, но она была.
А остальное стало фоном.
Не исчезло. Не стихло. Просто отошло. Как река, которая течёт мимо, а ты стоишь на берегу и смотришь на одну каплю. Не на всю реку. На одну.
Эла открыла глаза. Посмотрела на проекцию. Увидела слова. Услышала голос. Поняла смысл. Впервые за весь день. Впервые за два дня. Впервые с момента подключения. И это было как глоток воздуха после долгого погружения. Как тишина после шторма.
Поток гудел. Миллионы голосов. Но они были далеко. За стеклом. За стеной. Как радио, которое играет в соседней комнате, и ты слышишь его, но не слушаешь.
«Хорошо», - сказала Иорита коротко, сухо, без похвалы, без тепла, просто констатация, как учитель, который ставит галочку в журнале и переходит к следующей теме. «Завтра будет сложнее.»
И замолчала. Растворилась. Ушла обратно в фундамент, в тишину, в то место, где её не найдёт ни один поиск.
Эла осталась сидеть в Лекториуме. Смотрела на проекцию. Слушала Асоль. И чувствовала, как внутри что-то изменилось. Не стало легче. Не стало проще. Но стало управляемее. Как будто кто-то дал ей руль от машины, которая до этого неслась без тормозов. Машина всё ещё мчалась. Дорога всё ещё была скользкой. Но руль был в руках.
И это было начало.
Рядом Афия что-то записывала, прикусывала губу, хмурилась, и морщинка между бровями была такой знакомой, такой живой, и Эла посмотрела на подругу и подумала: «Ты привыкнешь через неделю. А я привыкаю прямо сейчас. По-другому. Тяжелее. Но по-настоящему.»
Урок закончился. Дети потянулись к выходу. Эла встала, собрала кристаллы, пошла к двери, и на пороге остановилась. Обернулась. Посмотрела на Лекторий, на сорок кресел, на сорок детей, которые были частью ГЛОСИН и не знали об этом, которые плыли в реке и не чувствовали течения.
И подумала: «Завтра будет сложнее. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Но я буду держать. Один голос. Один поток. Одна капля. А потом две. А потом три. А потом - вся река.»
Она вышла из Музея и пошла по скверу, и Древнее древо гудело за спиной, и фонтаны мерцали в лучах искусственного солнца, и поток гудел внутри, тихо, далеко, как радио в соседней комнате.
А Эла шла и держала нить. Одну. Свою. Ту, которую не отпустит.
Потому что это была единственная вещь, которая принадлежала только ей.