Баба Шура и петух

Баба Шура последние полчаса уж и не смотрела на экран телевизора, в котором мелькали какие-то суматошные то ли парни, то ли девки, беззвучно разевая рты. Баба терла колено, распухшее после вчерашнего падения у колодца и мысленно костерила дачницу, задумавшую настелить досок на топкое место, по которому бежал ручей. Вот тя леший раздери, - причитала баба Шура, - сама небось в городе кран открыла потекла те радость! А тут на те ... - колено ныло, и баба думала о том, что если она обезножит вовсе, то кто будет доить Пальму, а не будут доить, сгорит молоко и Пальма сдохнет. А сдохнет Пальма, не будет телка, а не будет телка, где денег взять, и чтоб эта дачница на ее, бабину, районную пенсию жила, а то приедет, тряпок надает, а куды те тряпки? то для фиф каких, а бабе нужны порты с начесом, и чуни, и куртку надо легкую импортную, как у соседки, чтобы в дождь не мокнуть, и в холод не мерзнуть. Баба огладила колено и принялась обматывать его свернутой в рулон тряпицей. Колено горело от барсучьего сала, и бабе это нравилось - значит, живое, колено-то! Держась за стены, баба Шура доковыляла до сеней, пошарив, стащила с гвоздя МПС-овский кителек, шагнула на двор. Дожди, зарядившие еще в середине сентября, превратили двор в непролазное месиво, а у хлева образовалась бурая вонючая лужа. Навоз вывозить было некому. Петух, завидев бабу Шуру, гортанным криком собрал кур и, кося в бабину сторону яростным глазом, завел гарем в сарай. У-у-у, ирод! - баба показала петуху кулак. Петух был вредный, драчливый и трус. К тому ж он был "чижолай", как говорила баба, и ломал курам ноги. Петух, предчувствуя скорую кончину, обозначал превосходство перед бабой из последних сил. Дверь в хлев была подперта вилами. Баба уж с августа не гонялась с Пальмой, и корова тосковала в душном хлеве, переступала с ноги на ногу, позвякивала цепью, от которой чесалась засиженная мухами шея. Ну, Пальмуша, - заговорила баба ласково, - ну, дочушка, обтерпись малешко, чичас кого наймем хлев почистить, соломки постелим, крысков потравим, потерпи, дочушка моя ... - корова вслушивалась в бабин голос, сочувствовала, вымя давала легко, и баба Шура, умостив немалые свои телеса на крошечной доечке, уже мазала соски вазелином, обтирая лишнее о коровий бок. Ну ты кормилица моя, ну богатырка моя, дай кто коровами заведат здоровья, - баба пальцем выловила из подойника шальную муху, - щас дачник приедет, денех нам с тобой даст. А мы хлебушка тебе, винца мне, а, доча? И баба, прихрамывая, дошла до избы, тяжко пересчитала ступени, и в кухне, сняв с печной дверцы чистую марлечку, процедила молоко. Продолжая оглаживать колено, взяла неловкими пальцами надрывавшуюся звоном коробочку телефона и привычно заголосила, - ты Нинка, мамку бросивши! А мамке ненять какие сутки! А и упаду, кто подымет! А када тебе на мать было дело-то? Подолом трясти по городу тебе да ... что послала? Скоко? А не знаю. А скоко? Это мало как, Нин ... а я печатаю? Я тебе Нин всю жисть ... тебе да Ваське ... тут что-то хлопнуло на дворе, заголосил Дружок в будке, и баба замедоточила в трубку, - ой, ну, Нинушка, ну уважила т мамку т ... проходите, проходите, Роман Сергеич, а жду ... а дочечка вот заботу проявляет, ага, - и, чмокнув трубку, баба Шура разворачивается к дачнику, - Ой, Роман Сергеич ... колено распухши ... упаду кто подымет ... - и булькает каша в чугунке, и кошка точит когти о коврик, и жалуется баба Шура, и сечет дождь за окном ...