Балерина

Баба Маша Куприянова сновала по избе, как челнок - из одного конца - в другой. Гостившая на выходных дочь с внуками перевернули всё с головы на ноги, уничтожили подчистую бабины запасы, да еще перепугали бабину кошку Люську до того, что та решила котениться на чердаке, в холоде, а не в избе - в тепле. Баба Маша, припадая на увечную с недавних пор ногу, сметала веником осколки парадных, в золотых розах, чашек, скатывала домотканые дорожки, распутывала серые нитки домашней пряжи, которой погодки Витька и Митька обмотали бабину гордость - кровать с панцирной сеткой и никелированной спинкой, увенчанной шишечками. Ироды, чистыя ироды, - причитала баба, не знавшая еще о том, что Витька с Митькой насверлили дыр в молочных бидонах в бане да надели на лапы петуху бабины носки, отчего тот завалился на бок и так лежал, горестно кукарекая, не надеясь, впрочем, на помощь кур. Сарай, обшитый шершавыми досками, был изрисован углем и мелом, исписан похабными надписями. Витька, раздобывший густо-синюю краску, уже изготовился изобразить на стене Митьку, но внезапный отъезд помешал ему окончательно испоганить бабин сарай. У скамейки, на которой баба Маша сидела, поджидая корову с поля, были подпилены ножки, а в колодце, сквозь толщу непрозрачной воды просверкивали три эмалированных ведра, так удачно утопленные, что все три уложились одно в другое ... Осподи, кара Небесная, на что ты мне эту казню ебипетску пославши, - баба Маша удачно миновала ловушку, сделанную внуками в крышке погреба, и похромала к единственному своему утешению - телевизору. Обучившись тыкать в кнопки на плоской коробочке в строгом порядке, она обнаружила, что на экране появляется совсем не то, к чему она привыкла, а вовсе голосят какие-то страшные чучела. Отчаявшись, баба плюхнулась на диван и принялась подскуливать. Под тощими бабиными ягодицами что-то хрустнуло, и баба, обмирая от ужаса, сползла на пол, и, стянув пикейное одеялко, нашла под ним статуэтку балеринки с отломанными ручками. Балеринка эта, дешевая куколка, сделанная из какого-то особого колкого пластика, цветом в слоновую кость, была подарена Маше отцом. Его, механизатора полеводческой бригады, направили с делегацией из района на ВДНХ, и он, потрясенный Москвой, пропил тут же в шашлычной, с мужиками, всю премию и лишь утром, протрезвев, понял, что ничего не купил жене и дочке и выпросил в киоске статуэтку - беленькую девочку, с отставленной назад левой ножкой, в пачке, как лепестки у цветка - за 90 копеек. Матери же соврал, что вещь ценная, и не позволял никому цапать руками. Так и простояла балеринка в серванте, пока не помер отец, а за ним и мать. Маше она казалась воплощенной мечтой - крохотные ее ножки в балетных туфельках так не походили ни на материны ступни, растоптанные тяжелой работой, ни на ее, Машины - лапищи. Маша могла часами любоваться на балеринку и завидовать ей - её легкости, округлой небольшой груди, изяществу кистей. Юбочка, словно цветок настурции, заключала в себе волшебную девочку, Дюймовочку, и Маша, подражая ей, обрывала головки золотых шаров и сплетала из них юбочку - но та оказывалась тяжелой, сырой и разваливалась, не давая Маше времени добежать до зеркала в гардеробе. Маша гладила балеринку глазами и тогда, когда посватался к ней шофер молоковоза Колька, и тогда, когда она, беременная, располнела до того, что спала сидя, и тогда, когда кормила тяжелой молочной грудью своего первенца Сашку ... Балеринка будто укоряла её, говоря, неправильно ты живешь, Маша, разбытнела ты, одеваешься, как старуха, растеряла ты, Маша, всю свою молодость, разменяла - да на что? А Маша, жалуясь балеринке, объясняла ей, что вот, жизнь сейчас такая тяжелая, но дальше то будет легче, и она, Маша, снова похорошеет, да постройнеет, да встанет на цыпочки, да как побежит ... Маша хотела рассказать, как приезжали в клуб артисты из Филармонии, как бегала и кружилась по сцене балерина - настоящая, в белой, с искрами юбке, и синие и красные фонари чертили по ней загадочные узоры. Маша, преодолев робость, встретила балерину у автобуса, сунула ей в руки букетик георгин и, оглядев ее быстрым завистливым взглядом, разглядела темные полукружия под глазами, сеть морщин под розовым гримом, темные корни крашеных волос, изувеченные артритом пальцы ... Маша прикрыла ладошкой рот, забормотала что-то жалостливое и побрела домой. Дома, достав статуэтку из серванта, она погладила ее, стерла полотенцем пыль, поцеловала в узел волос и развернула - лицом к стене. С того дня балеринка перестала быть мечтой, а стала - вроде старой игрушки, в которую и детям-то играть будет зазорно ...
Теперь же Маша, держа в ладонях статуэтку, ставшую Венерой Милосской - без тоненьких ручек, помедлила и, решительно открыв кочергой топочную дверку - бросила балеринку в огонь. Кракнуло, желтоватая фигурка оплыла свечечкой, и растаяла - навсегда, как и Машины мечты. Баба Маша налила стакан сладкого вина и выпила его, словно прощаясь ...
- Не вози ты мне их, - кричала она на следующий день в трубку, - Валька, слышь? Не вози! Куда хошь вози, чтоб ко мне ни ногой! Не пущу! А мне плевать ... вот ты мать, ты думай ... - и застарелая обида на жизнь, что не дала ей, Маше, шанса стать такой же легкой, желанной и прекрасной, туманила её старые глаза, и застилала то место в серванте - где совсем еще недавно стояла девочка цвета слоновой кости, с отставленной назад - левой ножкой.