Сбитый летчик

Когда день, устав, словно садится присесть и отдохнуть - в деревне наступает вечер. Брезжит неяркий свет над горизонтом - в Средней полосе даже солнце уходит застенчиво, без феерии, словно говоря - вот, светило вам, как могло, простите, если что не так, ухожу, меня много где еще ждут! В такие вечера к дому Антона Коромыслова стекаются мужички. Идут они с разных концов деревни - кто шумно оповещая встречных-поперечных, - я к Антохе, надоть погомонить за жисть, кто тишком, таясь от сварливой жены и докучливой тёщи. У дома Антона они встречаются, покуривают, постреливают глазами на проходящих мимо дачниц - если лето, или стоят так, стряхивая с шапок налипший снег, если зима. У Коромыслова не изба - дом. На месте старого, сгоревшего от удара молнии библиотекаршиного дома Коромыслов отстроил коттедж из пеноблоков, крышу укрыл черепицей, вывел кирпичную, плоскую, трубу - для камина, и посадил на оголовок флюгер - кованного петуха. Отопление у Коромыслова городское, гудит, мигает, гигантский железный шкаф - это котел, работающий на пелетах, который неторопливо и ежечасно гонит по всему дому горячую воду. В доме все чуднО, ходишь по полу - пяткам тепло, приятно, даже тапки надевать незачем. По полам с тихим гулом катается кругляш - робот-пылесос, и мужики, пока хозяин не видит, пинают его ногами, отсылая друг другу, как плоский мяч. Антону под шестьдесят, он мужик крепкий, хоть и лысый, глаза за роговыми очками, косматые брови. Любит всякие хохмочки, любит запустить похабный анекдотец, да такой, с вывертом, не просто, и мужички смеются, а не понимают, над чем. Рассаживаются в зале - кухня у Коромыслова огромная, непонятная, без сажи на потолке, без печки с шелушащейся штукатуркой - нет, все стены забраны шкафами, шкафы играют алым лаком, сверкают хромом, сами собой распахивают дверцы, и оттуда Коромыслов, играючи, достает хитрые толстые стаканы, тарелки квадратной формы да бутылки, каких в сельпо даже не увидишь. Из огромного, распашного, как гардероб, холодильника, Антон выуживает баночки, коробочки, пластиковые контейнеры - это еда из райцентра. Местную еду Коромыслов не признает, разве что принесут ему, стесняясь, мужички мешок крупной, в густо-фиолетовой одежке картошки - местный сорт "синеглазка", сберегаемый пуще военных секретов, или соленых огурчиков, или кислую антоновку. Впрочем, несут и клюкву, еще бледную, не успевшую набрякнуть кислотой, а так - вялую, ватную еще, перевитую сфагнумом, как будто кто нарочно решил украсить ягоду миниатюрными пальмочками. Дичь Коромыслов стреляет сам, выправляя в районе путевку, и бродит по лесу с дорогим ружьем, с фирменным ягдташем и настоящим, цейсовским биноклем. Когда за столом становится тесно, а по зале летает суровый и крепкий мужицкий, избяной, дух, разливают по первой. Глотают быстро, торопясь, поглядывая в окна, забранные до половины хитрыми деревянными рейками-жалюзи. Вторую выпивают так же спешно, но уже под одобрительные, никогда не приедающиеся выкрики - "между первой и второй промежуток небольшой", "первая - колом, вторая - соколом", а дальше пьют без затей, налегая на дешевую ярко-розовую колбасу, отставляя баночки с маслинами, каперсами и прочей ненужной едой. Хлеб солят густо, стесняясь, спрашивают "луковку", и дальше намекают на сало, которое сам Коромыслов солит непревзойденно, и сами просят отварить картошечки, не решаясь, впрочем, подойти к ослепительной, как космический корабль, кухонной технике. Когда градус поднимается и останавливается, трёп стихает, потому как подвыпивший Коромыслов стучит по столу кулаком, и кричит, - а ну, слушать, ша! Эх, мужики, гуси вы сухопутные! Что ты видели в своей жизни? Наши онучи ваших не вонючей! Трактористы херовы! Так и копаетесь в земле, мать вашу разэдак! А я! Я комэска был! Я эскадрильей командовал! Мы в Куалу-Лумпур, как к себе домой! У меня, знаешь, какие стюардесски в отряде были? Мисс мира, бля им в подметки! Мужики кивают согласно, подливают друг другу. Антон, устав от виски, переходит к водке, достает себе бутылку из морозильника, и ногтем счищает шубку, - мужики ... я в небе был, как дома! Прикинь, - тут Коромыслов выхватывал взглядом самого трезвого, - Петя? Прикинь! Мы идём на рулёжку, бля, ты понял? А эти уроды диспетчера, прикинь? Короче, на нашу полосу ... - и мужики в трехсотый раз слушают, и кивают, и сочувствуют, а Коромыслов уже в небе, - мы по взлетке, я и второй пилот, и бля, всё! Прикинь? Два автопилота, бля! Мы авиалайнер, хер ли, реактивные двигатели, сука! Этот стоит, красные флажки отстегнул, урод ... Я тебе сейчас покажу карту, мы тогда взлетали, короче, с Шереметьево, а метеоусловия в жопу! - мужики знают, сейчас будет про Челябинск, и надо уходить. Видимо, у Антона что-то в Челябинске случилось такое, после чего списали его на землю, и он, не став "Мимино", не пошел "кукурузничать", распыляя по полям отраву, а вбухал все деньги в этот дом, где живет один, без жены и детей, и поит по вечерам мужичков. Про полёты орёт, а про жёнку молчком, - говорят друг другу мужики. Антох, все, все, нормулек, - мужички, пошатываясь, опрокидывая стулья, спешат удрать до того момента, как Антон начнет палить из ружья, высовываясь наполовину из чердачного окна. Он стреляет недолго, трезвея от грохота, а потом бредет в кабинет, в котором всю стену занимает карта мира, и поглаживает красные и белые флажки, воткнутые хаотично в карту - как будто кто-то сумасшедший занимался акупунктурой. Он, стараясь не упасть, подходит к шкафу, достает китель, фуражку, надевает все это на себя и засыпает в кресле, перед монитором, на котором мерцает его красавец авиалайнер ТУ-154, в последнем полете.