Сцена Гапон в доме Азефа

Явление «Гапон в доме Азефа».

Те же и Георгий Гапон — беглый поп, вождь Кровавого воскресенья, переживающий метаморфозу из харизматичного пастыря в буржуазного парижского щеголя.

(Начало марта 1905 года. Париж, квартира Азефа на бульваре Распай. Савинков и Азеф только что закончили тяжелый разговор о подготовке четверного теракта в Петербурге и циничной психологии отбора бомбометателей. Савинков всё ещё стоит под впечатлением от «математического ума» своего вождя.

Вдруг в прихожей раздается грохот, шуршание множества бумажных пакетов и заливистый, довольный смех. Азеф мгновенно подбирается, его вальяжность исчезает).

АЗЕФ (вполголоса, быстро, хватая Савинкова за рукав).

Поп вернулся. Павел, помни: при нём — ни слова о терроре, динамите и БО. Ни-ни! Для него мы — просто партийные техники и завхозы. Он мнит себя вождём революционной России, а нас держит за принеси-подай. Пусть держит. Меньше будет знать — дольше проживёт.

(Дверь распахивается. Входит Георгий Гапон. Савинков столбенеет, разинув рот. Азеф прячет усмешку.

От харизматичного, изможденного священника не осталось и следа. Гапон одет с умопомрачительной, кричащей роскошью парижских универмагов: визитка с иголочки, белоснежные манжеты, цилиндр, на ногах — зеркально блестящие лаковые туфли. Бородка и усы щегольски подстрижены по последней французской моде. В руках у него ворох коробок из «Галери Лафайет» и «Бон Марше»).

Гапон (с порога, швыряя коробки на убогий диван, победоносно). Месье Жорж прибыл! Иван Николаевич, Павел Иванович, доброго здравия! Ну и город! Париж — это же не город, это гимн свободе и хорошему вкусу! Был у парикмахера на бульварах — чикнул ножницами, и будто заново родился! Как я вам? А?

АЗЕФ

 Павел Иванович, партия эсеров обеспечила Георгию Аполлоновичу средства, чтобы достойно представлять русскую революцию на завтрашней встрече с вождями социал-демократии  и крайне левых –Жоресом и Клемансо. В зипуне и лаптях к ним идти глупо!

САВИНКОВ (пожимает плечами)

 Что до меня, то я тоже считаю глупостью наводить грошовую экономию человеку, который в любую минуту может быть разорван бомбой, зарублен казачьей шашкой или повешен в Шлиссельбурге. Если завтра может быть эшафот, то сегодня и портные, и рестораны должны быть лучшими…

ГАПОН(взмахивая тростью с набалдашником).
 
 В рясе я был хорош под пулями. А в Париже, на банкетах у Жана Жореса и Клемансо, я должен олицетворять побеждающую революцию! Европа любит блеск! Они должны видеть, что русское рабочее движение — это не лапотная голытьба, а сила!


(Из кухни входит Любовь Григорьевна. Глаза её горят неподдельным восторгом, в руках она бережно несёт сияющий, кипящий медный самовар. Для неё Гапон — живая легенда, титан, поднявший массы. Она ставит самовар на стол и с трепетом обращается к гостю).

ЛЮБА

 Георгий Аполлонович, вернулись! С обновками вас.  Но как же вы, должно быть, утомлены… Присаживайтесь скорее к столу, вам нужны силы для грядущих великих дел. Иван, ну что ты стоишь, подвинь стул товарищу Гапону!

ГАПОН(блаженно зажмуриваясь)

 Самовар?! На бульваре Распай?! Любовь Григорьевна, вы волшебница! Я этот Париж за три дня пешком весь обошёл — у них тут вместо чая какая-то подкрашенная жижа. Ни одного самовара на всю Францию не сыщешь!

ЛЮБА(гордо расставляя чашки, нарезая сыр и ветчину и с благоговением пододвигая к Гапону тарелку).

Из самой России везли! Партия должна беречь своих вождей. Налегайте на ветчину, кушайте. Вы же когда в Париж прибыли — на вас смотреть больно было, лицо серое, изможденное, после всех этих ужасов. Настоящий мученик за народное дело! Мы с Иваном ночей не спали, всё думали, как вам здесь лучшие условия создать, чтобы вы могли спокойно работать над прокламациями и воззваниями к народу.


ГАПОН(жадно берет бутерброд, жует, благодушно развалившись на стуле)

Ваша правда, Любовь Григорьевна. Там, на родине, всё всухомятку да на нервах... А здесь у вас — как в раю. Иван Николаевич, век вашей доброты не забуду! Пригрели, одели, обули. Настоящий революционный тыл.

АЗЕФ (наливая Гапону чай).

Мы техники. Обеспечиваем быт вождей.

ГАПОН (довольно)

Техника — тоже дело нужное. И вообще, у эсеров мне нравится. Не то, что Плеханов. Попал я к нему в Женеве – натурально, хоромы у революционера барские, как, скажем, у митрополита, выходит сам, настоящее высокопреосвященство, и начинает меня поучать, читай то, читай это. Я поскорей сбежал от него. А вы – другое дело.

(оглядывает убогую обстановку)

Идейные бессеребренники. Вы мне напоминаете... Знаете кого? Был в России один человек. Одиозный, конечно, жандарм, враг... но умница! Сергей Васильевич Зубатов.  Не ужился с полицейской рутиной, сослали его... Я же его на вокзале провожал. Вот он тоже любил про «честных идеалистов» рассуждать.

(Азеф темнеет лицом, скрипит зубами, но сделав над собой усилие, снова напяливает маску равнодушия).

ГАПОН (не замечая реакции, увлеченно)

Он ведь меня в политику вытащил. Учил: «Иди, Георгий, в рабочую массу, пойми их душу, веди их по легальному руслу, но искренне, без обмана!» Зубатов ведь великий психолог был. Он понимал, что рабочего человека дубинкой не удержишь, ему слово нужно, сочувствие.

И к революционерам умел подход находить.  Через руки Зубатова, почитай, половина эсеровской партии   прошло! Тот же Гершуни, Чернов... Зубатов умел с ними говорить на их языке.

АЗЕФ (голос его становится чуть глуше, он пристально смотрит в свою чашку)

 Ну, Зубатова вы, Георгий Аполлонович, переоцениваете. Обычный полицейский интриган. Манипулятор.


ГАПОН

Нет, не скажите, Иван Николаевич! Гений сыска! Он людей насквозь видел. В министерстве его не поняли, сожрали. Прозябает ныне во Владимире, в ссылке, «в местах, от столиц, не столь отдалённых» … Письмо я туда ему слал от имени рабочих, мол, не забываем ваши уроки, Сергей Васильевич. Ведь если бы не зубатовская школа, не было бы моего «Собрания фабрично-заводских рабочих»!.. Не было бы и Девятого января, если на то пошло...   

 (Мысли перескакивают на другое, его лицо вдруг принимает выражение чрезвычайной важности)

Давайте о деле, товарищи техники. Я три дня в Париже не просто универмаги обходил, я думал. Масштабно думал! Нам, революционерам, не хватает размаха. Мы действуем как партизаны в лесу — разрозненно, кустарно. Различные террористические группы нападают сами по себе, без центрального плана.    А нужен кулак.

(С силой ударяет кулаком по столу, самовар обиженно звякает. Гапон  подаётся вперед, говорит заговорщицким полушепотом)

У меня созрел грандиозный план. Нам необходимо немедленно основать при партии особое, высшее учреждение — Центральный Боевой Комитет! Вы понимаете, что это такое?

АЗЕФ (не меняясь в лице, ровным, густым голосом)

Боевой комитет?.. Любопытно. Расскажи, Георгий, просвети нас, техников.

ГАПОН (загораясь собственной идеей, начинает мерить комнату шагами, увлеченно размахивая руками)

Этот Комитет должен взять под свое крыло вообще всё! Он объединит под единым кулаком все существующие боевые дружины, все разрозненные террористические группы в империи. Он будет единолично ведать как центральным террором в столицах — карать министров, великих князей, самого царя, — так и массовым террором в провинциях! Комитет разработает математически выверенный план, распределит динамит, назначит цели.   Мы создадим такую тайную армию, перед которой задрожит самодержавие!

 Я уже говорил об этом с Екатериной Брешковской и князем Хилковым — они в полнейшем восторге! Бабушка плакала, руку мне жала!

Ну? Что скажете?

(Повисает пауза. Савинков отводит взгляд, чтобы не расхохотаться в голос.
  Жирное лицо Азефа остается непроницаемой маской, но в глазах пляшут зловещие искры).

АЗЕФ (с тяжелой, иезуитской серьезностью)

Центральный боевой комитет… Математический план… Знаете, Георгий Аполлонович… Вы  голова... Какая глубина мысли! Как это нам, техническим работникам, самим в голову не пришло? Павел Иванович, ты слышишь, какие горизонты открывает Георгий?

САВИНКОВ (кашляет, едва сдерживая хохот, подыгрывает)

Да… Это… поистине революционное откровение, Георгий Аполлонович. Объединить группы, ведать террором… Настоящее революционное мышление. Мы потрясены.

ГАПОН (самодовольно ухмыляясь)

То-то же!   Вы тут зациклились на своих мелких эмигрантских делах. А революции нужен единый вождь и централизация! Раз Брешковская и Хилков со мной согласны, значит, решено. Я сам этот Комитет и возглавлю. Буду духовным и боевым отцом всей русской революции. Вы, Иван Николаевич, будете при мне по хозяйственной части — снабжение, квартиры, денежные переводы. А вы, Павел Иванович — будете руководить там, в  России, на месте...

ЛЮБА (всплескивает руками, глаза сияют)

Георгий Аполлонович! Как же вам бог такую мудрость дает! Ев... Иван, милый, ты слышишь? Какое счастье, что Георгий Аполлонович с нами. С таким планом мы к лету скинем тиранию!

АЗЕФ (разглядывает Гапона в упор, как патологоанатом)

Безусловно, Любочка. Безусловно. Георгий Аполлонович у нас — истинный вождь. Локомотив, так сказать, революции. Значит, Комитет… Центральный и массовый крестьянский террор…   Мысль великая, Георгий Аполлонович. Только… на завтрашнем банкете у французов Жоресу и Клемансо об этом Комитете распространяться не надо. Нам лишние уши в Париже ни к чему.  Пишите пока прокламации: к рабочим, к крестьянам…

А мы тут с Павлом Ивановичем… потихоньку подготовим смету под ваш великий проект. Начнем, так сказать, с прозаических низов.

ГАПОН (великодушно хлопает Азефа по жирному плечу)

Вот это правильный подход! Растет технический элемент, растет!

 Ладно, заболтался я с вами, а мне еще манифест к рабочим дописать надо. Любовь Григорьевна, ещё чаю мне в комнату сообразите, будьте ангелом!

ЛЮБА

Сию минуту, Георгий Аполлонович, сию минуту! С вареньем принесу!


(Гапон, гордо выпятив грудь, уходит в свою комнату, напевая «Смело, товарищи, в ногу». Дверь закрывается. Люба убегает на кухню за вареньем. В столовой снова остаются двое.

Савинков больше не может сдерживаться. Он падает на стул и беззвучно, до слез, хохочет, зажав рот ладонью)

САВИНКОВ (сквозь смех, шепотом)

Боже мой… Центральный боевой комитет… Объединить группы… Он пришел нас учить, как правильно организовывать террор! Иван Николаевич, я сейчас умру от хохота! Он распределит нам цели! Он назначит вас завхозом!

АЗЕФ (тоже сдавленным шёпотом, со злобой)

Смейся, Павел, смейся. Это же первозданный, напыщенный поповский идиот. Мнит себя Наполеоном с Нарвской заставы. Знаешь, на что он мне давеча посмел указывать? Заявил, что я слишком грубо и напористо командую. Мол, я тиран, а наши ребята безропотно сносят все мои капризы! Попробовал лезть в наши внутренние дела, начал доказывать, что я "во многом увлекаюсь"

Я уж не выдержал, дал ему такой отпор, что он до сих пор изнутри кривится, хоть виду и не подаёт. Сидит тут, жрёт нашу ветчину и с утробной поповской откровенностью смакует своё полицейское прошлое. С души воротит…

  Паскудством за версту несет от этого святоши. Но приходится терпеть. Не держи мы его при себе — тут же перехватят эсдеки. В Женеве Плеханов ему не понравился своим высокомерием, так ведь он может сбежать к большевикам, к Ленину. А нам он нужен. Для воздействия на массы. Будем использовать его как таран…