Покровский узел. Глава 8

Глава 8. Канун Покрова
Матвей стоял за сырым, сочащимся ледяной влагой бревном сарая в холодном сентябрьском утре позапрошлого века, а в его голове с оглушительным грохотом рушились последние рациональные барьеры.
Его пронзила внезапная, ослепительная и пугающая своей логичностью мысль. Больной прапрадед в избе... Тот самый старик, который бредил на грани жизни и смерти, но сквозь лихорадочную полутьму чётко, осмысленно сфокусировал на Матвее взгляд. Он ведь не просто так его видел! Это он украл часы. Старик лично держал их в руках, случайно или намеренно запустил сакральный механизм, и хронометр намертво связал его угасающее сознание с зыбкой тканью времени. Прапрадед знал, какой страшной, потусторонней силой обладает эта вещь. И он пошёл на смертельный риск — выкрал часы у Жадовского, чтобы лишить этого злого, лютующего барина его мистического могущества и остановить разорение деревни. А Колька и Степан Егорыч просто до последнего покрывали умирающего старца, пряча опасный артефакт в подполе под торговыми лавками.
Пока Матвей ошеломлённо, со страхом переваривал это открытие, неумолимое время его пребывания в прошлом истекло. Секундная стрелка внутри кармана беззвучно щёлкнула, и пространство вокруг мгновенно подёрнулось зыбкой белой пеленой.
Матвей моргнул и обнаружил себя стоящим посреди зарослей крапивы и чертополоха на пустом, заброшенном берегу Ангасякского пруда в родном 2026 году.
Он тяжело, со свистом дышал, глядя на свои дрожащие ладони. Вроде бы всё. Конец. Загадка разгадана, гештальт закрыт. Часы у него, трагическая история предков понятна. Но перед глазами Матвея упрямо, точно выжженное на сетчатке клеймо, стояла картина из девятнадцатого века: полутёмный сарай, пьяный, стремительно теряющий рассудок Жадовский и совершенно невинный, замученный до полусмерти парень, привязанный к столбу.
«Я не могу его там оставить, — обжёг Матвея изнутри отчаянный, злой внутренний голос. — Барин окончательно спятит и просто убьёт его. И всех остальных в селе замучит, пока лавки караулит. Я заварил эту кашу, я и должен вытащить парня. Как вытащил Кольку».
Матвей решительно, наплевав на осторожность, выхватил часы из кармана. Пальцы от нервного содрогания едва слушались рифленого металла. Он нацелился вернуть время назад, ровно к тому же самому сентябрьскому утру, чтобы успеть перерезать веревки, и резко, с силой крутанул колесико завода.
Но внутри старинного хронометра что-то жалобно, сухо и необратимо хрустнуло.
То ли тончайший внутренний механизм окончательно износился и застарел от бесконечных прыжков через бездну веков, то ли само время воспротивилось этой дерзкой попытке переиграть уже случившиеся события. Колёсико прокрутилось с мёртвым, легким, абсолютно свободным ходом.
Вспышка света на этот раз была не спасительно-белой, а багрово-красной, тяжелой, болезненной. Матвея с дикой силой швырнуло вперёд, словно сквозь полосу взрывной волны.
Когда он открыл глаза, судорожно и больно хватая ртом воздух, то сразу понял: он промахнулся. Промахнулся сокрушительно.
Вокруг стояла глухая, непроглядная ледяная темнота. Ветер снаружи бешено, натужно выл, со свистом срывая последнюю пожухлую листву и швыряя в деревянные стены сарая крупную, колючую крупу первого предзимнего снега. Было чертовски, по-настоящему холодно. Матвей быстро переложил бесполезно затихшие, мертвые часы в карман джинсов, чтобы полностью освободить руки, и осторожно заглянул в щель между промерзшими досками.
Матвей, не раздумывая больше ни секунды, рванул на себя тяжёлую деревянную дверь сарая и ворвался внутрь, надеясь в темноте вслепую перерезать верёвки пленника и бежать. Но внутри его ждал глухой, заранее приготовленный капкан.
В темноте разом вспыхнуло пламя сразу трёх керосиновых фонарей, безжалостно ослепив Матвея резким желтым светом. В уши ударил густой, угарный запах керосина и чужого пота. В центре сарая у опорного столба висел уже другой черемис — без сознания, с безвольно опущенной головой, изрешечённый багровыми ударами плетей. А вокруг него полукругом стояли хмурые барские объездчики с дубинами, бледный Степан Егорыч и... сам Жадовский.
Барин выглядел как восставший из сырой могилы мертвец. Ввалившиеся, окруженные чернотой глаза горели безумным, лихорадочным, торжествующим блеском. Дорогой сюртук превратился в грязные, пахнущие перегаром лохмотья, а длинные пальцы судорожно, хищно скрючились, напоминая птичьи когти.
— Я же говорил! Говорил, он придёт! В канун Покрова демон явится за своим металлом! Подстерег! Поймал! — дико, страшно, со свистящим хрипом расхохотался Жадовский, глядя исступленным взором прямо на Матвея.
Матвей инстинктивно рванулся назад, к спасительному выходу, но плечистые объездчики уже с грохотом захлопнули и перекрыли тяжелую дверь сарая. Не успел парень даже вскрикнуть, как Жадовский с поразительной, неестественной для его истощённого, полубезумного тела силой бросился вперёд.
Тяжёлые, ледяные, пахнущие сивухой и сырой землей пальцы помещика намертво, до хруста костей впились в плечи Матвея. С диким, звериным рыком Жадовский толкнул его назад, с силой прижимая к бревенчатой стене сарая. Лицо безумного барина оказалось в каком-то сантиметре от лица Матвея, а холодные, расширенные зрачки Жадовского бешено отражали дрожащее пламя керосиновых ламп. Финал петли затягивался у инженера на шее.