Гуйгу. Гриб голодных духов

В деревне Шицяо, затерявшейся среди лесистых гор южного Китая, старики говорили, что в седьмую луну нельзя подбирать на дороге чужие вещи, отвечать на зов из тёмного леса и приносить домой то, чего не берут птицы и звери, поскольку именно в это время открываются врата подземного царства и души умерших, не имеющие потомков, выходят искать пищу среди живых.

По вечерам жители деревни выставляли за ворота маленькие миски с рисом, зажигали благовония и сжигали на перекрёстках бумажные деньги, предназначенные для мертвецов, которым некому было принести подношения. Особенное внимание уделяли незнакомым покойникам, погибшим вдали от родного дома, потому что такие духи, по словам стариков, не знали дороги к своим могилам и, однажды насытившись у чужого порога, могли решить, что наконец нашли семью, которая станет кормить их вечно.

Крестьянин Линь Шэн также соблюдал эти обычаи, хотя и считал, что мёртвые должны заниматься своими делами, а живые своими, и что хорошая охапка сухих ветвей куда полезнее для семьи, чем десяток листов дорогой жертвенной бумаги, которую всё равно приходится сжигать. Ему исполнилось сорок три года, он обрабатывал два небольших рисовых поля, держал нескольких кур и вместе с женой Юйлань растил семилетнюю дочь А-Тао, девочку болезненную, любознательную, любившую расспрашивать отца обо всём, что тот приносил из леса.

В тот год дожди начались раньше обычного и продолжались так долго, что в домах отсырели циновки, на деревянных дверях появилась зеленоватая плесень, а узкие горные тропы превратились в ручьи мутной воды. Дрова плохо горели, рис приходилось сушить возле печи, и Шэн всё чаще поглядывал на тёмные леса над деревней, где после таких дождей должно было появиться множество грибов.

Однажды утром, когда небо впервые за много дней прояснилось, он взял большой плетёный короб, короткий топор, нож для грибов и отправился в горы, пообещав жене вернуться до вечернего кормления кур.

Юйлань задержала его у калитки и попросила не подниматься выше разрушенного святилища, стоявшего возле старой тропы на северном склоне.

Когда-то там поклонялись духу земли, который, как верили крестьяне, охранял поля, леса и могилы, но много лет назад святилище было заброшено, его каменная крыша провалилась, а глиняную фигурку божества почти полностью скрыли корни дикого инжира. Никто уже не помнил, почему деревенские перестали приносить туда подношения, хотя старики неизменно хмурились, когда кто-нибудь упоминал северный склон.

«Не ходи туда, где не слышно птиц», - добавила жена, повторяя слова его покойной матери.
Шэн улыбнулся, пообещал быть осторожным и пошёл вверх по влажной тропе, ещё не подозревая, что к концу этого дня будет готов отдать всё что имеет, лишь бы услышать над головой хотя бы одну живую птицу.

Лес встретил его прохладой, густым запахом мокрой коры и негромким потрескиванием веток, с которых стекали и тяжело падали последние крупные капли дождя. Под каштанами росли крепкие коричневые грибы, на старых стволах висели полупрозрачные древесные ушки, а в низинах, где земля была покрыта прелой листвой, попадались целые семейства маленьких белых грибочков, пригодных для похлёбки.

Шэн не спешил, внимательно осматривал валежник, выбирал сухие ветви и время от времени останавливался, прислушиваясь к далёкому стуку дятла, потому что за долгие годы привык определять по лесным звукам, где находится, даже когда тропа терялась среди зарослей.

К полудню короб был почти полон, и Шэн уже собирался повернуть домой, когда заметил под старым деревом, в небольшой ложбине - большое белёсое пятно, словно среди корней лежал скомканный кусок ткани, как насквозь пропитанный дождевой водой комок шёлка, под почерневшим, наполовину сгнившим стволом.

Подойдя ближе, Шэн понял, что перед ним гриб.

Он возвышался над землёй почти на половину человеческого роста и состоял из множества толстых, мясистых складок, тесно прижатых друг к другу, словно кто-то собрал в один клубок несколько десятков больших человеческих ушей. Поверхность его была молочно-белой, местами желтоватой, а в глубине складок виднелась влажная розоватая ткань, напоминавшая мясо свежей речной рыбы.

Шэн обошёл находку несколько раз, пытаясь определить, где у неё ножка, а где шляпка, но гриб не походил ни на один из тех, какие ему доводилось собирать, и казался скорее каким-то живым образованием, медленно вышедшим наружу из глубины земли.

Он присел и осторожно прикоснулся к нему пальцем.
Гриб оказался тёплым.

Не просто нагретым солнцем, поскольку солнце едва проникало сквозь густые ветви, а тёплым так, как бывает тёплая кожа человека, долго пролежавшего под одеялом.

Шэн отдёрнул руку, потом рассмеялся над собственной нерешительностью и снова потрогал белую поверхность, решив, что в глубине огромной грибной массы удерживается тепло прелой земли.

Ему вспомнилось, как деревенский торговец лекарственными травами однажды заплатил соседу хорошие деньги за редкий древесный гриб, который тот нашёл на гнилом пне. Торговец утверждал, что некоторые грибы продлевают жизнь, а самые ценные из них растут в горах столетиями, питаясь дыханием земли и собирая в себе её скрытую силу.

Шэн представил, сколько риса можно купить за такую находку, и принялся освобождать её основание от мокрой листвы.

Земля под грибом была необычайно мягкой и чёрной, почти как зола, а между корнями дерева тянулись толстые белые нити, которые уходили куда-то вниз, исчезая в узких щелях между камнями. Когда крестьянин просунул нож под мясистую массу, лезвие встретило неожиданно сильное сопротивление, словно под землёй лежала тугая кожаная верёвка.

Он нажал сильнее.

Что-то оборвалось с негромким влажным треском, из глубины гриба вышел воздух, пахнувший старым рисом, сырым деревом и давно погасшими погребальными благовониями.

Тотчас где-то под землёй послышался тихий стук.

Шэн остановился.

Звук повторился несколько раз, с неровными промежутками, словно человек, запертый в большом деревянном ящике, осторожно постукивал изнутри костяшками пальцев.

Крестьянин приложил ладонь к земле, но стук прекратился, и некоторое время он сидел совершенно неподвижно, прислушиваясь к необыкновенно глубокой тишине, которая вдруг воцарилась между деревьями.

Наконец Шэн отделил гриб от основания, поднял его обеими руками и с удивлением обнаружил, что тот весит не меньше двух килограммов, хотя на вид казался лёгким и рыхлым.

Он уложил находку поверх хвороста, прикрыл широким листом папоротника и уже собирался поднять короб, когда за его спиной негромко произнесли:
«Шэн-эр».
Так называла его мать.

Не Шэн, не Линь Шэн, как говорили соседи, а именно Шэн-эр, по-детски ласково, с тем особенным растянутым последним звуком, который он помнил с раннего детства.
Мать умерла одиннадцать лет назад.
Крестьянин медленно выпрямился и обернулся.
Между деревьями никого не было.

Из низины поднимался лёгкий туман, просачиваясь между корнями и стелющимися по земле ветвями, а на месте срезанного гриба поблёскивал широкий влажный круг, в середине которого медленно собиралась прозрачная жидкость, но не как вода, а вязкая, как кровь.

Шэн некоторое время смотрел в глубину темнеющего пустго леса, затем поправил короб на спине и поспешил к тропинке, внезапно вспомнив старое материнское наставление: когда в седьмую луну услышишь в лесу голос умершего родственника, ни в коем случае не отвечай, потому что добрые предки приходят к живым во сне, а тот, кто зовёт из темноты, только используют их голоса.

По дороге назад ему несколько раз казалось, что следом кто-то идёт, наступая на мокрые листья почти одновременно с ним, однако стоило остановиться, как чужие шаги немедленно прекращались.

Один раз он резко обернулся и увидел, что папоротник возле тропы ещё покачивается, будто между его стеблями только что прошёл человек, но ни зверя, ни человеческой фигуры среди зарослей не было.

К деревне Шэн вышел незадолго до заката.

У первого дома он заметил старую вдову Сун, сидевшую возле ворот с маленькой глиняной жаровней, в которой догорали листы жертвенной бумаги. Старуха была почти слепа на один глаз, много лет помогала обмывать покойников перед погребением и знала старинные молитвы, которые теперь редко произносили даже деревенские монахи.

Увидев Шэна, она спросила, где тот собирал грибы.

Он рассказал о необыкновенной находке, снял короб и откинул папоротник, ожидая услышать удивлённое восклицание.
Но старуха промолчала.
Её лицо стало серым, а губы начали беззвучно шевелиться, как у человека, пытающегося вспомнить давно забытую молитву.
«Где ты это нашёл?» - спросила она.
Шэн объяснил, что нашёл гриб возле большого старого дерева, недалеко от разрушенного святилища, и хотел было добавить, что за такую редкость лекарь, наверное, заплатит немало, но старуха уже поднялась на ноги и, держась за ворота, подошла к коробу.
«Положи его обратно».
«Куда?»
«Туда, откуда взял».
Шэн рассмеялся, решив, что старуха боится какого-нибудь лесного духа, или бредит и ответил, что до темноты уже не успеет подняться в горы.

Тогда вдова Сун посмотрела ему прямо в глаза, неожиданно пронзительно и ясно.
«Если оно позовёт тебя ночью, не отвечай. И не позволяй никому из домашних разговаривать с ним».

Шэн нахмурился, собираясь спросить, какое отношение гриб имеет к колдовству, но старуха поспешно закрыла ворота, оставив его посреди дороги.

Когда он пришёл домой, Юйлань занималась ужином, а маленькая А-Тао сидела возле печи и раскладывала на полу гладкие речные камешки, изображая деревню с полями, мостом и домами.

Увидев огромный гриб, девочка пришла в восторг и немедленно потребовала показать его поближе.
Шэн поставил находку на широкий бамбуковый поднос, и А-Тао долго рассматривала толстые белые складки, трогая их кончиками пальцев и пытаясь найти место, откуда гриб вырос.

Потом она вдруг спросила:
«Отец, а почему он слушает?»
Шэн не сразу понял вопроса.
«Кто слушает?»
«Гриб».

Девочка наклонилась, показала на одну из глубоких складок и серьёзно объяснила, что там есть ухо, совсем как у человека, только ухо это очень большое и свёрнуто внутрь.
Юйлань велела ей вымыть руки и отнесла поднос в кладовую, решив до утра не трогать необычную находку, поскольку не знала, съедобен ли этот гриб.

За ужином Шэн рассказал жене о странном голосе в лесу, однако сделал это шутливым тоном, не желая признаться, насколько сильно его испугало случившееся.

Юйлань слушала молча, а когда он закончил, осторожно спросила, не отвечал ли он матери.
Шэн сказал, что, конечно, не стал отвечать.
Тогда жена облегчённо вздохнула и принялась убирать посуду.

В тот вечер А-Тао долго не хотела ложиться спать.
Она всё поглядывала на дверь кладовой, за которой стоял поднос с грибом, и несколько раз спрашивала, не собирается ли отец отнести находку обратно в лес.

Когда Юйлань рассердилась и велела ей замолчать, девочка неожиданно расплакалась.
«Но там же кто-то есть», - прошептала она сквозь слёзы.
Мать обняла её, уложила на циновку и некоторое время сидела рядом, поглаживая по волосам, пока ребёнок наконец не уснул.

Ночью Шэн проснулся от негромкого звука, похожего на скрип мокрой кожи.
В доме было темно, только сквозь бумажные окна проникал слабый лунный свет, а рядом ровно дышала жена.

Звук повторился.

Казалось, кто-то осторожно переставляет по полу босые ноги, стараясь не разбудить спящих.
Шэн приподнялся на локте и прислушался.
Из кладовой донеслось тихое покашливание.

Это был кашель его матери, сухой, короткий, с привычным свистом в конце, который появился у неё в последние годы жизни и не прекращался даже после того, как деревенский лекарь прописал дорогой отвар из корней и сушёных ягод.

Шэн почувствовал, как холодеют пальцы.
Он сидел неподвижно, стараясь убедить себя, что услышал мышь, скрип досок или шум ветра, но вслед за кашлем раздался тот самый голос:
«Шэн-эр, ты спишь?»
Крестьянин зажал рот ладонью.

Некоторое время из кладовой доносилось только едва различимое влажное шуршание, затем голос произнёс, уже с обидой:
«Сынок, разве так встречают мать, которая проделала такой длинный путь?»

Юйлань проснулась оттого, что муж сильно сжал её руку.
Он наклонился к её уху и едва слышно прошептал, чтобы она не вставала и ни на что не отвечала.

Жена смотрела на него широко раскрытыми глазами, пока из кладовой вновь не раздалось покашливание, за которым последовал негромкий смех, такой знакомый и домашний, что у Шэна на мгновение болезненно сжалось сердце.

Потом голос стал другим.
Теперь говорил его отец, умерший почти двадцать лет назад.
«Шэн, принеси воды. У меня пересохло во рту».

За голосом отца послышался голос старшего брата, утонувшего во время весеннего разлива реки ещё в юности, а вслед за ним заговорила незнакомая женщина, которая жаловалась, что у неё болят ноги и что она больше не может стоять.

Постепенно к ней присоединились другие голоса, сначала два или три, затем десятки, и вскоре из маленькой кладовой доносился глухой, неразборчивый гомон, словно там собралось множество людей, которые разговаривали шёпотом, тесно прижавшись друг к другу.

Вдруг всё смолкло.
В наступившей тишине Шэн услышал, как зашуршала циновка, на которой спала дочь. А-Тао приподнялась, села, протирая глаза маленькими кулачками, и, повернув голову в сторону кладовой, сонно спросила:
«Бабушка, ты кушать хочешь?»

Юйлань вскрикнула и бросилась к ребёнку, но прежде чем успела добежать, из кладовой ответили ласковым голосом покойной матери Шэна:
«Очень, маленькая. Очень хочу».

Вслед за этим послышалось жадное причмокивание, будто кто-то пытался облизать совершенно пересохшие губы, а затем голос добавил, уже тише:
«Подойди ко мне, внученька. Бабушка так давно ничего не ела».

Юйлань подхватила дочь на руки и поспешно отнесла к мужу, который сидел на постели, не сводя глаз с тёмного дверного проёма. Девочка, ещё не вполне проснувшись, недовольно заворочалась и спросила, почему бабушке нельзя дать немного риса, ведь та, должно быть, очень голодна, если пришла к ним среди ночи.

Шэн крепко прижал её к себе, велел молчать и накрыл одеялом, а Юйлань, дрожа всем телом, опустилась рядом и принялась беззвучно шептать молитву, которой её научила мать.
Из кладовой некоторое время доносилось непонятное шуршание, затем что-то тяжёлое медленно сдвинулось с места, и по полу раздались негромкие, неровные удары, словно кто-то передвигался на коленях, с трудом волоча за собой длинное непослушное тело.

Шэн потянулся к лежавшему возле постели топору.
Шум приблизился к двери кладовой и прекратился.

«Шэн-эр», - позвали оттуда с тихой материнской укоризной. «Разве я учила тебя отказывать голодному человеку?»

Крестьянин почувствовал, как дочь снова зашевелилась у него под одеялом, и осторожно прикрыл ей рот ладонью, боясь, что она ответит прежде, чем он успеет её остановить.
За дверью кто-то тяжело вздохнул.

«Ты ведь помнишь, сынок, как я кормила тебя, когда в доме не оставалось даже горсти риса. А теперь у тебя полная кладовая, и ты не хочешь накормить родную мать».

Шэн сидел неподвижно, стискивая рукоять топора, и молчал, хотя каждое слово отзывалось в нём мучительным воспоминанием о давно прошедших годах, когда мать действительно отдавала ему свою еду и говорила, что уже поужинала.

Потом за дверью послышался тихий скрежет.

Чем - то медленно провели по дереву сверху вниз, остановились и повторили движение снова, словно нащупывали щель между досками.

«Ну что же», - произнёс наконец голос, уже без прежней ласковости. «Сегодня я подожду».

После этих слов скрежет прекратился, но супруги ещё долго слышали за дверью тяжёлое, хриплое дыхание, которое временами становилось таким глубоким и грубым, будто в маленькой кладовой находилось существо гораздо крупнее человека.

Остаток ночи они просидели втроём на постели, не решаясь зажечь свет и боясь даже пошевелиться. А-Тао наконец уснула на руках у матери, тогда как Шэн продолжал смотреть в темноту, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из кладовой.

Лишь когда за окном закричал первый петух, дыхание за дверью постепенно стихло.

Но уже перед самым рассветом, когда Шэн начал надеяться, что всё закончилось, из кладовой донёсся слабый, почти неразличимый шёпот, произнесённый теперь вовсе не голосом его матери.

«Завтра я приду опять».

На рассвете Шэн взял топор, распахнул дверь кладовой и обнаружил, что огромный гриб лежит там же, где его оставили, только белые складки заметно расправились и вся поверхность покрылась мелкими прозрачными каплями. Прозрачными, но вязкими как кровь.

Поднос был совершенно мокрым.

А на глинобитном полу вокруг него виднелись многочисленные маленькие впадины, похожие на следы человеческих пальцев.

Шэн вынес находку во двор, собираясь немедленно разрубить её и бросить в огонь, однако едва поднял топор, как из одной глубокой складки раздался слабый детский плач.
Он узнал этот плач.
Так плакал его первый сын, умерший от горячки в возрасте четырёх месяцев, когда Шэн был ещё молод и несколько дней подряд носил маленькое тело к лекарям в соседних деревнях, отказываясь верить, что ребёнка уже невозможно спасти.

Топор выпал из рук.
Гриб лежал перед ним совершенно неподвижно, но плач продолжался, становясь всё тише и глуше, как будто младенца медленно опускали куда-то под землю.

Шэн накрыл поднос тканью и побежал к вдове Сун.

Старуха долго слушала его рассказ, сидя на низкой скамье возле домашнего алтаря, где стояли деревянные таблички с именами её умерших родственников. Перед табличками горели три тонкие палочки благовоний, дым от которых поднимался почти прямо к потолку.

Когда Шэн закончил, вдова некоторое время молчала.
Потом она рассказала историю, которую старики в деревне не любили рассказывать, как бы их не упрашивали.

Много лет назад, во время страшного голода, когда два урожая риса подряд погибли от наводнений, а по горным дорогам бродили тысячи людей, оставивших свои деревни, к Шицяо пришла большая группа беженцев. Среди них были старики, женщины и дети, измождённые настолько, что многие уже не могли идти самостоятельно.

Жители деревни сначала кормили пришельцев жидкой рисовой похлёбкой, однако припасов у них самих оставалось мало, и вскоре деревенский староста приказал отправить чужаков в старую каменную выработку на северном склоне, где прежде добывали известняк.

Им сказали, что там есть сухое помещение, в котором можно укрыться от дождя, а на следующий день крестьяне принесут рис и приготовят еду.
Беженцы поверили.

Ночью мужчины из деревни завалили вход в выработку камнями, опасаясь, что голодные пришельцы вернутся и начнут отнимать последние запасы зерна.

Сначала из-за камней слышались крики и мольбы, затем проклятия, потом долгий плач детей, который, по словам тех, кто присутствовал при этом, продолжался несколько суток.

Позднее звуки прекратились.
Никто не убрал камни.

Весной возле заваленного входа появились большие белые грибы, и вскоре на месте старой выработки выросло несколько таких же уродливых образований, какое Шэн принёс домой.

Деревенский заклинатель, которого тогда пригласили из монастыря, сказал, что души умерших от голода не смогли покинуть запертое место, потому что погибли без погребения, без прощальных молитв и даже без последней чашки риса.

Он велел поставить возле камней миски с пищей, сжечь бумажные деньги для умерших и навсегда закрыть тропу к этому месту, а белые грибы запретил трогать, объяснив, что земля отрастила их там, где мёртвые слишком долго прислушивались к шагам живых.

«Всю жизнь, которая им осталась, они ждали, что кто-нибудь придёт и откроет им», - произнесла вдова Сун, глядя на свои старческие руки. «Потом перестали кричать, но слушать не перестали».

Шэн спросил, каким образом эти мертвецы могли узнать голоса его матери, отца и умершего ребёнка.

Старуха медленно покачала головой.

«Ты думаешь, они говорили голосами твоих родных потому, что твои родные находятся там? Нет, Шэн. Ты принёс им свои воспоминания. Пока нёс гриб по лесу, думал о матери, о доме, о жене, о сыне, которого потерял. Они слушали тебя, даже когда ты ничего не произносил».

Она поднялась, подошла к окну и выглянула во двор, словно опасалась, что кто-то подслушивает их разговор.

«Теперь они знают, как разговаривать с твоей семьёй».
Шэн почувствовал, что задыхается.
«Что же мне делать?»

«Верни гриб туда, где нашёл, и принеси им рис. Только не сырой, а сваренный, такой, какой обещали дать тогда. Оставь еду возле старой выработки, положи гриб на землю и уходи, не оглядываясь, что бы ни услышал за спиной».

Она помолчала и добавила:
«И до своего возвращения никому не позволяй открывать дверь после заката. Даже если за дверью будешь стоять ты сам».

Шэн хотел спросить, что именно означают её последние слова, но старуха уже отвернулась и принялась сжигать перед алтарём несколько полосок жёлтой бумаги с написанными красной тушью молитвами.

Домой крестьянин вернулся только к полудню.

Юйлань встретила его у ворот и рассказала, что А-Тао с утра ведёт себя странно: девочка не хочет есть, сидит возле стены и всё время прислушивается к чему-то, а на вопросы отвечает, что под домом кто-то разговаривает.

Шэн велел жене сварить большую миску риса, затем завернул гриб в плотную ткань, положил его в короб и приготовился снова идти в горы.

Перед уходом он тщательно запер калитку, наказал жене не выпускать дочь во двор и пообещал, что вернётся до наступления темноты.

А-Тао стояла возле порога, держа в руках маленькую деревянную лошадку, которую отец вырезал ей прошлой зимой.
Она смотрела не на Шэна, а на короб за его спиной.
«Отец», - тихо произнесла девочка, когда он уже выходил со двора, - «а почему они всё время говорят, что ты взял только один?»
Шэн остановился.
«Кто говорит?»
«Те, что в земле».
Он почувствовал, как по затылку пробежал холод.
Девочка задумчиво покачала лошадку и добавила:
«Они говорят, что остальные уже проснулись».
Шэн ничего не ответил, вышел за ворота и быстро пошёл к северному склону.

Погода вновь испортилась.

Низкие облака зацепились за вершины гор, между деревьями висел холодный туман, и вода непрерывно капала с ветвей на покрытую прошлогодней листвой землю.

Чем выше поднимался крестьянин, тем тяжелее становился короб, хотя гриб весил всего несколько цзиней, а сваренного риса было не больше одной большой миски.

Через некоторое время Шэн почувствовал, что в коробе что-то шевелится.
Сначала это было едва заметное покачивание, затем по его спине прошёл короткий толчок, словно большой зверь, сидевший внутри, попытался изменить положение.
Шэн остановился, опустил короб на землю и осторожно развернул ткань.

Гриб изменился.

Его белые складки больше не прилегали плотно друг к другу, а медленно раздвигались, открывая глубокие влажные полости, в которых виднелась розоватая поверхность, покрытая мелкими продольными бороздками.

Некоторые складки теперь удивительно напоминали человеческие губы, другие походили на уши, но самое страшное заключалось в том, что все они едва заметно двигались, будто каждая отдельно прислушивалась к чему-то, находившемуся далеко за пределами человеческого слуха.

Шэн накрыл гриб и снова поднял короб.
Вскоре лес сделался совершенно беззвучным.
Исчез стук дятлов, умолкли насекомые, перестали перекликаться птицы, и даже вода, стекавшая по камням, словно утратила свой обычный журчащий звук.

Крестьянин шёл всё быстрее, пока наконец не увидел впереди разрушенное святилище духа земли.

Каменная крыша давно обвалилась, глиняная фигурка божества лежала на боку, наполовину утонув в грязи, а подношения, которые когда-то оставляли возле неё, превратились в почерневшие черепки.

Но теперь вокруг святилища росли многочисленные белые грибы.
Они выступали из земли десятками, некоторые были величиной с кулак, другие достигали колена взрослого человека, и все имели те же причудливые мясистые складки, что и гриб в коробе.

Шэн осторожно обошёл ближайший.
Гриб слегка повернулся в его сторону.
Крестьянин застыл.

Он мог бы поклясться, что белая масса медленно изменила положение, хотя у неё не было ни ног, ни каких-либо других видимых частей, способных двигаться.

Затем повернулся второй гриб, стоявший несколько дальше.
Потом третий.

Шэн продолжил путь, стараясь не смотреть по сторонам, и вскоре обнаружил место, где накануне срезал свою находку.

Старое дерево стояло там же, но вокруг его корней выросло несколько новых белых образований, а из почерневшей земли медленно выступали толстые светлые нити, похожие на обнажённые жилы.
Он положил короб на землю, снял ткань и опустил гриб в ложбину, из которой вынул его накануне.

Гриб тотчас осел, словно расправил невидимые корни, и в глубине его складок послышался долгий, облегчённый вздох.
Шэн поставил рядом миску с горячим рисом, поклонился в сторону старой выработки, которую теперь заметил между скалами, и произнёс молитву, запомнившуюся ему с похорон отца.

Он просил умерших принять пищу, оставить живых в покое и найти дорогу к своему загробному жилищу.
В ответ не раздалось ни звука.
Шэн ещё раз поклонился и повернулся к тропе.
Тогда за спиной тихо заплакала его дочь.
Плач был настолько настоящим, что он невольно остановился.
«Папа, мне холодно».
Шэн закрыл глаза и стиснул зубы.
Вдова Сун велела ему не оглядываться.
Он сделал шаг.
«Папа, почему ты оставляешь меня здесь?»

Голос дрожал, как у ребёнка, изо всех сил старающегося не разрыдаться.
Шэн пошёл быстрее.

Из-за дерева раздался негромкий стук маленьких босых ног, потом звук оборвался, и кто-то совсем близко прошептал:
«Отец, они держат меня за волосы».
Шэн побежал.

Он не помнил, как добрался до святилища, как проскочил между белыми грибами и как оказался на обычной лесной тропе, где снова слышалось журчание ручья.

Только там он остановился, тяжело дыша, и обнаружил, что на его рукаве остались длинные белые нити, похожие на паутину.
Он стряхнул их и поспешил вниз.

Когда над деревней показались первые вечерние огни, Шэн почувствовал огромное облегчение.

Дома всё было спокойно.
Юйлань варила ужин, А-Тао сидела возле печи и играла с деревянной лошадкой, а во дворе куры лениво копались в мокрой земле.
Жена спросила, удалось ли избавиться от гриба.
Шэн кивнул.

Тогда Юйлань улыбнулась и сказала, что больше они никогда не станут приносить в дом неизвестные грибы, какими бы дорогими те ни казались.
Ночью ничто их не потревожило.

На следующее утро в доме было тихо, и Шэн впервые за два дня почувствовал себя отдохнувшим.

Он вышел во двор, умылся холодной водой, проверил курятник и собирался отправиться на поле, когда заметил на пороге маленький белый грибок, выросший за ночь между двумя глиняными кирпичами.

На вид тот ничем не отличался от обычной плесневой поросли.
Шэн выковырял его ножом и бросил в печь.
Потом обнаружил ещё один под бамбуковым забором и тоже сжёг.

К полудню жена нашла несколько белых складчатых наростов возле наружной стены дома, но Шэн убедил её, что после продолжительных дождей такое случается часто, и обещал вечером очистить фундамент от влажной земли.

На третий день белые грибы появились под циновкой, на которой спала А-Тао.
Они росли тесной группой возле стены, были мягкими и тёплыми, а когда Шэн попытался отделить их ножом, из глинобитного пола послышался знакомый тихий стук.

Три коротких удара.
Потом ещё два.

Крестьянин отскочил, схватил дочь на руки и выбежал во двор.

Юйлань стояла у печи, бледная и неподвижная.
Она рассказала, что ночью слышала, как кто-то зовёт её по имени, но голос доносился не из кладовой и не со двора, а словно прямо из-под пола, причём сначала говорила её покойная мать, затем отец, потом несколько незнакомых людей, а под утро кто-то долго шептал детским голосом, что ему тесно и что он хочет выйти.

Шэн снова побежал к вдове Сун.
Но старухи уже не было дома.

Соседи рассказали, что утром она велела вынести из избы все деревянные таблички с именами предков, сожгла перед ними большое количество жертвенных денег, а потом ушла к монастырю на восточном склоне, сказав, что больше не намерена ночевать в Шицяо.

Перед уходом она оставила для Шэна маленький свёрток с написанным на нём предупреждением.
Письмо состояло всего из нескольких строк.

Вдова сообщала, что прошлой ночью ей приснился её покойный муж, который сказал, будто под старой выработкой больше не осталось никого, кто ждёт риса, поскольку все умершие уже отправились туда, где услышали человеческие голоса.

Последняя строчка была написана дрожащей рукой:
«Ты принёс ухо, но тот кто слышит – ждёт».

Шэн долго сидел перед закрытыми воротами старухиного дома, не понимая, что означают эти слова.

Потом ему вспомнились толстые белые нити под землёй, необыкновенная тяжесть гриба, глухие удары из глубины ложбины и бесчисленные складки, похожие на человеческие уши.

Он вдруг понял, что никогда не видел самого существа, которому принадлежал гриб.
Он видел только то, что выросло на поверхности.
Вечером Шэн принялся раскапывать пол возле стены, где появились белые наросты.

Сначала он снимал землю ножом, затем взял лопату, а когда углубился почти на локоть, обнаружил переплетение толстых белых нитей, тянувшихся под домом со стороны северного склона.

Нити были плотными, упругими и влажными, а между ними виднелись небольшие овальные вздутия, напоминавшие коконы насекомых.
Шэн ударил лопатой.
Белые волокна натянулись, и где-то глубоко под землёй раздался короткий стон.
Он ударил ещё раз.
Тогда из раскрытой почвы послышался голос его дочери.
«Папа, не надо. Мне больно».
Шэн отшатнулся.

А-Тао в этот момент сидела у него за спиной, возле печи, и смотрела, как мать готовит рисовую похлёбку.
Девочка не произносила ни слова.
Он снова посмотрел в яму.

Под слоем земли медленно шевелились переплетённые белые нити, и между ними открывалась маленькая розовая складка.
Из щели высунулся кончик человеческого языка.

Шэн закричал, ударил по нему лопатой и бросился к двери, но прежде чем успел добежать до порога, земля под ногами содрогнулась, словно под домом перевернулось во сне огромное животное.

Юйлань схватила дочь, и все трое выбежали во двор.
Внутри избы продолжали раздаваться удары.
Теперь они шли отовсюду, из-под пола, из стен, из глубины печи, а затем к ним присоединилось тихое бормотание множества голосов, которые постепенно становились всё громче и различимее.

Среди них были голоса умерших родственников, соседей, ещё живых людей, которых Шэн хорошо знал, и даже его собственный голос, повторявший слова, произнесённые утром во дворе.

С наступлением темноты в деревне начали лаять и выть собаки.
Затем лай внезапно прекратился.
Из соседнего дома раздался испуганный крик, следом послышался грохот падающей посуды, и на улицу выбежала женщина, держащая в руках плачущего младенца.
Она кричала, что её умерший муж вернулся и сидит возле очага, хотя его похоронили прошлой зимой, а когда она попыталась заговорить с ним, тот повернул голову и раскрыл рот, из которого посыпались маленькие белые грибы.

Вскоре на улице появились другие жители.
Кто-то рассказывал о голосах, звучавших из колодца, кто-то клялся, что видел своего покойного деда среди рисовых полей, а один старик утверждал, что ночью его умершая жена пришла к нему во сне и попросила открыть дверь, потому что под землёй ей не хватает воздуха.

Шэн слушал их, прижимая к себе дочь, и понимал, что беда вышла из его дома и охватила всю деревню.

Что-то огромное и невидимое медленно просыпалось под всей деревней.
Той ночью никто в Шицяо не спал.

Люди запирали двери, зажигали благовония, приклеивали к косякам бумажные полоски с защитными молитвами, а возле деревенского храма до рассвета горел костёр, в который бросали связки жертвенных денег.

Но к утру белые грибы появились на площади, возле колодца и между камнями старой дороги, а некоторые выросли прямо внутри домов, выдавив из пола небольшие куски затвердевшей глины.

Они больше не были похожи на обычные грибы.
Одни напоминали сжатые кулаки, другие развернутые ладони, третьи имели складки, удивительно похожие на закрытые человеческие веки.
Особенно быстро они росли возле тех домов, где в последние годы кто-нибудь умер.

В доме деревенского старосты из-под пола поднялось белое образование высотой почти в человеческий рост, и его поверхность покрылась десятками глубоких отверстий, из которых всю ночь слышались тяжёлое дыхание и болезненные стоны.

Когда староста приказал слугам вырубить гриб топорами, из всех отверстий одновременно закричали голоса его умерших предков, требуя остановиться.

К полудню старосту нашли у него в доме, повесившимся.

Шэн узнал об этом от соседа, прибежавшего предупредить, что вся деревня собирается уходить вниз, к большой дороге, поскольку оставаться в домах больше небезопасно.

Он велел жене собрать немного риса, одежды и денег, посадил А-Тао себе на плечи и вместе с остальными жителями направился к южной окраине.

Но возле старого каменного моста дорогу перегородил высокий белый гриб, выросший посреди тропы за одну ночь.

Его поверхность медленно раскрывалась и закрывалась, словно множество ртов дышало и одновременно пыталось что-то сказать, а вокруг из-под земли выступали длинные белые нити, переплетавшиеся и перекрывающие дорогу.

Селяне остановились.

Тогда из гриба послышался низкий старческий голос:
«Вы обещали принести рис».
Никто не ответил.
Голос повторил:
«Мы ждали».

Шэн почувствовал, как А-Тао, сидевшая у него на плечах, сильно вцепилась пальцами в его волосы.
«Отец», - прошептала она, - «они не хотят риса».
«Чего же они хотят?»
Девочка долго молчала.
Потом тихо сказала:
«Чтобы их выпустили».

В эту минуту Шэн понял, что под горой всё ещё находится заваленная выработка, где много лет назад погибли беженцы, и что грибы, выросшие из земли, были не самими умершими, а лишь чем-то вроде отверстий, через которые они могли слышать живых и говорить с ними.

Он вспомнил слова вдовы Сун, что мертвецы когда-то кричали за камнями, ожидая, пока кто-нибудь откроет им, и внезапно осознал, почему белые нити тянулись из северного леса к деревне.

То, что росло под землёй, искало выход.
И теперь, когда путь был найден, оно не собиралось возвращаться назад.

Шэн снял дочь с плеч, передал её жене и велел им уходить к югу через рисовые поля, где можно было обойти мост.
Сам он повернул обратно к северной тропе.

Он не мог объяснить, почему решил снова подняться в горы, но чувствовал, что пока старая выработка остаётся закрытой, голоса будут продолжать искать другие выходы и рано или поздно доберутся до всех деревень в долине.

Взяв железный лом и лопату из сарая, он отправился к разрушенному святилищу.

Дорога заняла несколько часов.

Грибы теперь росли всюду, и Шэну приходилось осторожно обходить их, потому что стоило приблизиться к одному из белых образований, как из его складок немедленно раздавались голоса знакомых людей, иногда умоляющие о помощи, иногда сердитые, иногда ласковые.

На северном склоне лес почти полностью изменился.
Белые грибы покрывали землю большими группами, переплетаясь между собой толстыми волокнами, и казалось, будто под деревьями лежит огромное живое тело, поверхность которого медленно вздымается и опускается при каждом вдохе.

Шэн добрался до заваленной выработки под вечер.
Вход скрывался между двумя скалами, под густыми зарослями плюща, но место было нетрудно узнать по старым камням, которыми когда-то замуровали проход.
На некоторых камнях сохранились глубокие царапины.
Шэн провёл по одной из них пальцами и обнаружил несколько параллельных борозд, расположенных на высоте человеческой груди.

Только люди могли так царапать камень изнутри.
Он поставил рядом лопату, взял лом и начал разбирать завал.

Камни были тяжёлыми и плотно слежались за прошедшие десятилетия, но многие уже раздвинулись от давления толстых белых нитей, прораставших между ними.

Шэн работал до тех пор, пока не почувствовал за камнями движение холодного воздуха.
Из глубины выработки донеслось знакомое шуршание.
Он вытащил ещё один камень.

В образовавшейся щели открылась темнота, такая густая, что свет заходящего солнца словно не мог проникнуть в неё.

Шэн поднёс лицо ближе.
Изнутри пахнуло сыростью, гнилой соломой и чем-то сладковатым, напоминавшим мясо, забытое в закрытом горшке.

Он услышал дыхание.

Не одно, а множество дыханий, медленных и тяжёлых, будто за камнями стояла большая толпа людей, которые одновременно затаили голос и прислушивались к его движениям.

Шэн отступил.
Тогда из темноты негромко спросили:
«Где рис?»

Он хотел ответить, что принёс его вчера, но вспомнил наставление вдовы Сун и промолчал.
«Мы ждали», - произнёс другой голос.
Следом раздался детский плач.

Потом кто-то закашлялся, и этот кашель подхватили сразу несколько невидимых людей, словно все они страдали от одной и той же болезни.

Шэн взял лом, собираясь расширить отверстие, но внезапно услышал, как за его спиной, со стороны леса, зовёт жена.
«Шэн, не открывай!»
Он резко обернулся.
Между деревьями стояла Юйлань, держа на руках А-Тао.
Обе были босыми, а подол платья жены уходил в землю.

Шэн растерянно смотрел на них, не понимая, как они могли так быстро добраться сюда, ведь несколько часов назад он отправил их вниз, к большой дороге.

Юйлань плакала.
«Не открывай, Шэн. Они не люди».
Вдруг у него за спиной из темноты донёсся настоящий голос жены.
«Шэн, не смотри на них».

Он почувствовал, как волосы поднимаются дыбом на затылке.
Женщина, похожая на Юйлань перестала плакать. Её лицо сделалось неподвижным, а губы растянулись в страшный оскал.
А-Тао в её руках тоже улыбнулась обнажая черные зубы и острые клыки.

Обе продолжали пристально смотреть на Шэна, пока вдруг из глубины выработки не раздался глухой, протяжный стон, от которого завибрировали камни.

Тогда женщина повернулась и медленно исчезла между деревьями, не оставляя следов на мокрой земле.

Шэн снова посмотрел внутрь.
Из темноты к нему тянулась человеческая рука.
Пальцы были длинными и очень тонкими, с чёрными ногтями, а кожа казалась белой и влажной, словно её много лет держали в воде.
Рука медленно ощупывала камни, пытаясь найти опору.
За ней появилась вторая.
Затем третья.

Шэн отшатнулся, но поздно.
Из щели выдвинулась голова.

Сначала показалась лысая белая макушка, покрытая глубокими складками, затем два закрытых глаза и огромный безгубый рот, из которого свисали те же длинные белые волокна.

Лицо не принадлежало ни мужчине, ни женщине, а скорее напоминало плохо вылепленную человеческую маску, которую долго держали под землёй, позволив корням и плесени исказить первоначальные черты.

Существо повернулось к Шэну.
Его закрытые веки медленно открылись.
Глаз под веками не было.
Только две глубокие полости, из которых торчали маленькие белые грибы.

«Рис», - прошептало существо.
Шэн попятился, споткнулся о камень и упал.

Существо продолжало вылезать из щели, но двигалось оно не как человек, а словно длинная мягкая масса, проталкивающая себя наружу сквозь узкое отверстие.

За его головой появлялись новые лица, тесно прижатые друг к другу, и Шэн с ужасом понял, что все эти головы соединены между собой общей белой тканью, будто множество человеческих тел за долгие годы превратились в одно огромное образование наподобие того гриба, который он нашёл.

Оно медленно выползало из горы.

Шэн вскочил, схватил железный лом и, не понимая что делает, ударил по ближайшей к нему голове.
Белая масса лопнула.

Из раны вытекла густая вязкая прозрачная жидкость, а из всех перекошенных ртов одновременно вырвался звериный вопль, настолько пронзительный, что крестьянин упал на колени, зажимая уши.

Вопль продолжался долго, невыносимо долго, то спадая, то усиливаясь, вызывая дрожь во всём теле.

В нём смешались плач детей, женские причитания, мужские крики страха и голоса умерших родственников, но за всеми этими звуками Шэн различал один и тот же настойчивый вопрос, повторявшийся сотнями ртов:

«За что?»

Крестьянин не мог ответить.

Он снова поднял лом и ударил по белым волокнам, которые тянулись из щели, но они оказались гораздо плотнее, словно перед ним лежали толстые сухожилия огромного животного.

Существо медленно поднималось над камнями, расправляя многочисленные складки.

Его верхняя часть уже достигала человеческого роста.
И вдруг из самой глубины его тела послышался голос матери Шэна.

«Сынок, открой дверь».
Он застыл.

Голос говорил спокойно, с той самой нежной усталостью, с какой мать разговаривала с ним в детстве, когда возвращалась поздно вечером после работы в поле.
«Мы так долго ждали снаружи».

Шэн смотрел на белую массу, медленно заполнявшую пространство между скалами, и впервые за эти страшные дни почувствовал не только ужас, но и бесконечную, почти невыносимую жалость к существам, которые когда-то были людьми.

Он представил голодных детей в холодной каменной выработке, матерей, пытавшихся согреть их собственным телом, стариков, царапавших ногтями заваленный вход, и долгие дни, в течение которых эти люди ещё верили, что снаружи кто-то услышит их крики.

Но когда существо снова обратилось к нему голосом покойной матери, Шэн понял, что жалость уже ничего не исправит и никому не поможет.

Потому что в этой темноте давно не осталось тех, кто когда-то умолял о рисе.
Остался только их голод.

Он бросился к завалу, схватил тяжёлый камень и попытался вернуть его на место, но белая масса немедленно выплюнула камень обратно.

Тогда Шэн начал сталкивать вниз другие камни, забивая отверстие как мог, пока существо не выпустило из своего тела несколько длинных белых отростков и не обвило ими его ноги.

Он упал на спину.

Мягкие волокна поползли вверх, обвивая колени, пояс и руки, и Шэн почувствовал, что они тёплые, как человеческие пальцы.

Он закричал, пытаясь вырваться, но отростки сжимали его всё крепче.

В нескольких шагах от лица крестьянина раскрылась огромная влажная складка.
Из неё показался маленький человеческий рот.
Рот медленно прошептал: «Теперь ты услышишь меня».

Последнее, что увидел Шэн, были вечерние облака над вершинами гор и одинокий чёрный ворон, пролетевший над разрушенным святилищем.

Потом белые складки сомкнулись над его лицом.

К осени следующего года деревня Шицяо почти опустела.
Те, кто успел уйти, поселились в долинах, а оставшиеся говорили, что после исчезновения Линь Шэна грибы постепенно перестали расти в домах, голоса под землёй стихли и ночные стуки прекратились.

Юйлань с дочерью перебралась к родственникам в соседний уезд.
Много лет она не рассказывала никому о случившемся, поскольку опасалась, что люди сочтут её сумасшедшей, но дочь иногда спрашивала, почему отец не вернулся с гор, и тогда Юйлань отвечала, что он ушёл очень далеко и больше не может найти дороги домой.

Прошло ещё несколько лет.
А-Тао выросла, вышла замуж и родила сына.

Однажды осенью её муж отправился в горы за хворостом и грибами, потому что после сильных дождей лес снова наполнился молодой порослью.

Он вернулся поздно вечером, неся на спине тяжёлый плетёный короб, и с радостью сообщил жене, что нашёл необыкновенный гриб, огромный, белый и совершенно не похожий на обычные лесные грибы.

А-Тао с растущим ужасом смотрела на находку.

Потом медленно подошла к коробу и откинула влажную ткань.

Перед ней лежал гриб высотой почти в половину человеческого роста, состоявший из многочисленных мясистых складок, тесно прижатых друг к другу.
Она сразу узнала его.

Муж удивился, увидев, как сильно побледнела жена, и спросил, не кажется ли ей гриб ядовитым.
А-Тао не ответила.

Одна из глубоких складок медленно начала раскрываться.
Из неё донёсся негромкий старческий голос:
«Тао-эр, доченька, как ты выросла».

Она закрыла лицо дрожащими ладонями.
Гриб тихо вздохнул и добавил голосом её отца:
«Не бойся. Я всё это время слушал, как ты живёшь».

А затем из глубины огромной белой массы послышалось множество других голосов, старых и молодых, мужских и женских, которые радостно зашептали, перебивая друг друга:
«Нашёл».
«Вернулся».
«Теперь нас впустят».

И пока А-Тао стояла неподвижно, не в силах отвести взгляд от белых складок, из-под пола её дома раздались три осторожных удара.
Так стучат в дверь люди, которые пришли издалека и очень боятся, что им снова не откроют.