Последняя любовь на Земле Perfect Sense

«Последняя любовь на Земле» (Perfect Sense).

Год выпуска: 2011

 Страна: Великобритания, Швеция, Дания, Ирландия

Жанр: драма, мелодрама, фантастика

 Режиссёр: Дэвид Маккензи (David Mackenzie)

 Сценарист: Ким Фупц Окесон (Kim Fupz Aakeson)

В главных ролях: Ева Грин (Eva Green),
Юэн Макгрегор (Ewan McGregor), Юэн Бремнер (Ewen Bremner), Конни Нильсен (Connie Nielsen).

 Композитор: Макс Рихтер (Max Richter).
 Продолжительность: 92 минуты.

 Мировая премьера:
24 января 2011 года, кинофестиваль «Сандэнс».


Последняя любовь на Земле

Светка смотрела этот фильм уже в третий раз, и всякий раз ей казалось, что она возвращается к давно прочитанной книге, страницы которой помнят прикосновение её пальцев, но содержание которой вдруг открывается с какой-то новой, прежде не замеченной стороны.

 Бывают произведения, которые можно пересказать, разложить на эпизоды, объяснить поступки героев и даже сформулировать главную мысль, однако после всего этого остаётся ощущение, будто самое важное так и не было произнесено, словно оно прячется где-то между словами, в тишине после последней фразы, в едва уловимом движении человеческого лица, которое камера задержала всего на несколько секунд дольше, чем требовалось для обычного повествования.

 Именно таким был для неё этот фильм, и, наверное, поэтому ей хотелось смотреть его снова, не торопясь, позволяя каждому эпизоду оставаться в сознании столько, сколько ему было необходимо.

В нём не было той нарочитой мрачности, которой нередко пользуются создатели историй о конце света, стараясь напугать зрителя грохотом катастроф, разрушенными городами и человеческими страданиями, доведёнными до предела.
 Здесь всё происходило почти буднично, с пугающей простотой, словно беда не обрушилась на мир внезапно, а незаметно вошла в него вместе с утренним туманом, с привычным шумом улиц, с запахом кофе и дождя, с обыкновенными разговорами людей, которые ещё не успели понять, что прежняя жизнь уже начала исчезать. Светку всегда поражало, насколько тихо в этом фильме подступает конец света, как мало ему требуется внешних примет, чтобы человек вдруг оказался перед лицом собственной беспомощности.
 Мир продолжает жить, люди спешат по своим делам, кто-то влюбляется, кто-то ссорится, кто-то строит планы на завтра, и только постепенно становится ясно, что всё, на чём держалось привычное человеческое существование, может быть отнято у нас без предупреждения, причём отнято не в один страшный миг, а по частям, почти незаметно, так что мы даже не сразу понимаем, насколько опустели.

Её особенно занимала сама мысль о том, что человек устроен гораздо сложнее, чем привык о себе думать, и что его жизнь держится не только на разуме, воле и способности принимать решения, но и на множестве невидимых связей с окружающим миром, которые мы почти никогда не замечаем, пока они остаются нетронутыми.

Запах родной земли после дождя, горьковатый аромат крепкого кофе, вкус спелого яблока, прохлада ветра на лице, музыка, неожиданно вернувшая из далёкого прошлого чьё-то имя, — разве можно измерить значение всего этого, пока оно доступно человеку?

Мы так привыкли считать ощущения чем-то второстепенным, почти не заслуживающим внимания, что редко задумываемся, насколько они участвуют в создании нашего внутреннего мира, связывая настоящее с памятью, пробуждая нежность, возвращая давно забытые чувства и напоминая о том, что мы ещё живы.
И только лишившись чего-то одного, человек вдруг обнаруживает, что вместе с утраченным ощущением из его жизни уходит целая область переживаний, которую уже невозможно восстановить одними усилиями воли.

Больше всего Светку поразил эпизод, в котором люди, утратившие способность чувствовать вкус и запах, набрасывались на еду с какой-то почти животной жадностью, поглощая всё подряд, словно пытались заполнить пищей образовавшуюся внутри пустоту.

В этом зрелище было нечто отталкивающее, но ещё сильнее отвращения ощущалось другое, почти невыносимое узнавание человеческой природы, которая при определённых обстоятельствах способна обнаружить свою самую неприглядную сторону.

Ей подумалось, что дело ведь было не только в исчезновении вкусовых ощущений, но и в том, как быстро человек перестаёт видеть смысл в том, что прежде приносило ему удовольствие, и как отчаянно он пытается заменить утраченное количеством, если уже не способен почувствовать качество.

 Когда исчезает вкус, остаётся возможность насытиться, но исчезает радость от еды;
когда исчезает запах, мир теряет множество едва заметных оттенков, связывающих нас с домом, детством, близкими людьми; когда же человек перестаёт различать тонкие движения собственной души, он тоже продолжает жить, работать, разговаривать и выполнять привычные обязанности, однако постепенно превращается в существо, которое всё ещё умеет потреблять, но уже почти разучилось переживать.

Светка не могла отделаться от мысли, что в каком-то смысле всё это уже давно происходит с человечеством, только без громких объявлений и без фантастической эпидемии, которая заставила бы каждого немедленно обратить внимание на происходящее.

 Разве не случается так, что люди, имея возможность видеть красоту, проходят мимо неё с равнодушием, что еда становится всего лишь способом утолить голод, музыка превращается в фоновый шум, а близость другого человека постепенно обрастает привычками, требованиями и взаимными претензиями, за которыми уже не остаётся места для простого удивления его существованием?

Разве мы не научились торопливо проживать дни, словно они являются чем-то бесконечно восполнимым, и не стали ли слишком часто путать насыщенность жизни с количеством событий, впечатлений, покупок, встреч и разговоров, забывая, что всё это может умещаться в одном человеке, который давно ничего не чувствует по-настоящему?

Возможно, именно поэтому фильм и казался ей таким мудрым: он говорил о страшном через самое обыкновенное, показывая, что человеческая катастрофа начинается не обязательно с разрушения внешнего мира, а порой с постепенного исчезновения внутреннего, когда всё ещё остаётся на своих местах, но уже перестаёт отзываться в душе.

Она вспомнила предсказания Ванги о временах, когда живые станут завидовать мёртвым, а люди, обезумев от происходящего, обратятся друг против друга, и ощутила неприятное сходство между этими словами и тем, что уже не раз наблюдала вокруг себя. Конечно, она не собиралась принимать кино за пророчество или искать в каждом его эпизоде прямое указание на будущее, однако ей казалось, что самые страшные предсказания не всегда нуждаются в буквальном исполнении, потому что иногда достаточно увидеть, как человек постепенно теряет способность сострадать, как чужая боль перестаёт задевать его, а собственное благополучие становится единственной мерой правильности всего происходящего.

Мир может оставаться внешне благополучным, улицы могут быть освещены, магазины — наполнены товарами, а люди — заняты своими делами, но за этой привычной оболочкой уже может скрываться глубокая усталость, от которой не спасают ни развлечения, ни новые впечатления, ни бесконечная погоня за тем, что ещё вчера казалось необходимым для счастья.

И всё-таки фильм был не о безнадёжности, хотя в нём хватало причин для тревоги, и не о том, что человеческая природа обречена на разрушение, едва лишившись привычных опор.
В центре этой истории оставались двое людей, которые продолжали искать друг друга в мире, где исчезновение чувств становилось не метафорой, а самой реальной угрозой, и именно их любовь придавала происходящему иной смысл.

 Светке казалось важным, что создатели не пытались объяснить это чувство красивыми словами или превратить его в безупречную легенду о двух предназначенных друг другу душах. Любовь здесь была такой же земной и уязвимой, как сами герои, со своими сомнениями, неловкостью, страхом близости и неизбежными человеческими слабостями, но именно поэтому она и казалась настоящей. Она не отменяла происходящего вокруг, не возвращала миру утраченное и не обещала спасения от всего, что ожидало впереди, однако позволяла двум людям сохранить нечто, чего невозможно было лишить их одним лишь исчезновением привычных ощущений.

Светка давно подозревала, что настоящее чувство вообще редко бывает связано с теми представлениями о любви, которые люди старательно собирают из красивых историй, обещаний и ожиданий.
Нам хочется, чтобы любовь непременно приносила счастье, чтобы она разрешала противоречия, делала жизнь понятнее и защищала от одиночества, но в действительности она гораздо чаще оказывается способностью оставаться открытым другому человеку даже тогда, когда ничего нельзя исправить, когда будущее не обещает ничего хорошего, а все привычные способы утешения становятся бесполезными. Можно прикасаться к чужой коже и оставаться бесконечно далёким от человека, можно знать его привычки, угадывать настроение и всё же не понимать того, что происходит у него внутри, но иногда достаточно одного присутствия, одного взгляда, одного движения навстречу, чтобы почувствовать близость, которой не требуется никаких доказательств.
Вероятно, именно это и имелось в виду в тех последних, почти неуловимых мгновениях фильма, когда привычный мир уже перестал быть прежним, а двое людей всё ещё пытались найти друг друга не столько глазами, сколько каким-то более глубоким чувством, для которого у человеческого языка до сих пор нет точного названия.

Светка от фильма  не плакала, и сама удивилась этому лишь на мгновение, потому что слишком хорошо знала: далеко не всякое сильное переживание выражается слезами.
Иногда увиденное не столько причиняет боль, сколько находит подтверждение тому, о чём человек давно думал, но не мог собрать в одну ясную мысль. Светка наблюдала за происходящим в мире уже достаточно долго, чтобы не испытывать наивного удивления перед человеческой жестокостью, равнодушием или неспособностью ценить то, что ещё вчера казалось обыкновенным и само собой разумеющимся. Она знала, как легко люди привыкают к хорошему, как быстро перестают замечать чужую заботу и как редко задумываются о хрупкости всего, что составляет их повседневное счастье, пока однажды не обнаруживают, что прежняя жизнь осталась где-то позади и вернуться к ней уже невозможно. Может быть, поэтому фильм и не вызвал у неё желания плакать: он не открывал перед ней совершенно незнакомую бездну, а скорее заставлял внимательнее всмотреться в ту, о существовании которой она и без того знала.

А счастливый конец всё же оставлял в ней сомнение, которое не исчезало даже после третьего просмотра. Ей хотелось верить, что в самые тяжёлые минуты человек действительно способен отыскать в себе нечто большее, чем страх за собственную жизнь, что он может отказаться от привычного эгоизма и протянуть руку другому не ради спасения, не ради благодарности и даже не ради надежды на ответное чувство, а просто потому, что без этого жеста всё происходящее окончательно потеряло бы человеческий смысл. Но верить в такую возможность и считать её неизбежной было для Светки совершенно разными вещами. Она слишком хорошо понимала, что не каждому дано сохранить в себе эту способность, что любовь не возникает по приказу и не становится доступной человеку только потому, что обстоятельства потребовали от него быть лучше. Одни в минуту опасности раскрываются навстречу миру, другие замыкаются в себе, пытаясь удержать хотя бы то немногое, что считают своим, и никакая катастрофа не гарантирует, что человек вдруг обнаружит в глубине души благородство, которого прежде в нём не было.

И всё же ей нравилась мысль о том, что люди готовятся к худшему, а ожидают лучшего, потому что в этом противоречии заключено что-то очень человеческое.

 Мы можем сколько угодно рассуждать о конце света, о неизбежности потерь и о том, как мало зависит от нас в огромном и равнодушном мире, но всё равно сажаем цветы, выращиваем деревья, откладываем деньги на будущее, строим планы, ждём возвращения близких и иногда просыпаемся утром с необъяснимым ощущением, что впереди ещё может случиться что-то хорошее.

 Возможно, это не столько наивность, сколько внутренний инстинкт жизни, который не позволяет человеку окончательно примириться с пустотой.

И если даже надежда не имеет никаких разумных оснований, она всё равно продолжает существовать, как маленький огонёк в окне далёкого дома, который виден в темноте и напоминает путнику, что где-то ещё горит свет.

Когда фильм закончился, Светка ещё некоторое время оставалась неподвижной, не торопясь возвращаться к своим делам, словно боялась нарушить то состояние тишины, которое возникло внутри неё.

За окном продолжалась обычная жизнь, и в этом не было ничего удивительного: мир редко останавливается ради чьих-то размышлений, даже если речь идёт о самых важных вещах. Но ей вдруг захотелось, чтобы люди чаще замечали вкус еды, запах дождя, тепло чужой руки, выражение лица того, кто сидит напротив, и всё то бесчисленное множество мелочей, из которых складывается жизнь, пока мы по привычке считаем их чем-то незначительным.
Ей подумалось, что, быть может, человеку не обязательно ждать конца света, чтобы понять, насколько дорого ему то, чем он обладает, и что настоящая мудрость заключается не в способности предвидеть катастрофу, а в умении разглядеть ценность обыкновенного дня, пока он ещё не стал воспоминанием.

И, наверное, именно поэтому этот фильм хотелось назвать не историей о конце света, а историей о том, что остаётся от человека, когда мир постепенно лишает его всего привычного. Оказывается, остаётся не так уж мало, если внутри ещё живёт способность любить, чувствовать чужую боль, откликаться на чужое присутствие и видеть в другом человеке не средство собственного спасения, а отдельную вселенную, столь же хрупкую и непостижимую, как твоя собственная. Только вот эта способность не даётся всем в одинаковой мере, и никто не может заранее знать, что обнаружит в себе, когда привычные опоры исчезнут, а жизнь потребует ответа на вопросы, от которых прежде можно было уклоняться.

Любовь, думала Светка, и в самом деле есть  дар. Только вовсе не тот, который обещает человеку вечное счастье. Это  дар чувствовать глубже, чем позволяют обычные ощущения, видеть больше, чем открывается глазам, и оставаться живым внутри даже тогда, когда всё вокруг словно утрачивает свой вкус и запах. И, может быть, именно такая любовь — не громкая, не безупречная, не обещающая чудес, а тихая и почти незаметная — и есть то единственное, что способно сохранить в человеке человека, когда у него отнимают почти всё остальное.