НЛП

Дело было в конце восьмидесятых. Из магазинов начали исчезать продукты, и люди начали активнее осваивать земельные наделы. Кому-то выделялись просто борозды под картошку, кому-то 6 соток в садовых товариществах, а кому-то участки под индивидуальное жилищное строительство. Мама тогда работала в сельсовете, и у нас появился участок 20 соток в настоящей деревне.

Усадьба Отрадное, в которую входила деревня Замошье, стояла в удивительно красивом месте: четыре озера, поля, лес. Впервые деревня упоминается аж в 1500 году — в писцовой книге Водской пятины, в составе Дмитриевского Городенского погоста Новгородского уезда.

С XVIII века ею владел старинный дворянский род Нееловых — служилых дворян, чей род в Лужском уезде прослеживается с XVI века. Семён Степанович Неелов, генерал-майор и инженер, владел более чем двадцатью деревнями. В 1759 году он женился на Анне Абрамовне Ганнибал — дочери знаменитого «арапа Петра Великого» Абрама Петровича Ганнибала, прадеда Пушкина. Так что все владельцы Замошья из рода Нееловых приходились Пушкину троюродными родственниками.

Потом у земель были разные хозяева: мелкопоместные дворяне, зажиточные крестьяне. Одна из частей была имением великой княгини Елены Павловны — супруги великого князя Михаила Павловича, урождённой принцессы Вюртембергской, известной общественной деятельницы, основательницы Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия и одной из первых в России помещиц, освободивших своих крестьян.

После Октябрьской революции барский дом, занятый под сельскохозяйственную коммуну, сгорел. До наших дней от усадьбы остались мощёная булыжником часть дороги, берёзовая аллея, конюшня да сенной сарай с погребом.

Вот этот-то сарай и достался нам вместе с участком.

Лучшие годы сарая остались, конечно, позади, но он всё ещё был довольно крепким: бутовый фундамент с погребом в человеческий рост, бревенчатый сруб из толстого кругляка и чердак с сеновалом. Трудно представить, как использовался сарай после экспроприации в революционные годы, но то, что он повидал многое за семьдесят лет советской власти, было несомненно.

Мне тогда было лет четырнадцать. Каждые выходные мы приезжали на участок, оставались с ночёвкой и спали на сеновале.

Вместе с сараем мы унаследовали и исторические артефакты колхозного быта — граффити на досках чердака. Одна надпись, сделанная, по всей видимости, окурком, привлекала моё внимание особенным образом. Эта тема сильно волновала меня в ту пору. Каждый раз, оказываясь на чердаке, я неизменно натыкался взглядом на это изречение — и каждый раз оно напоминало о той правде жизни, которая казалась мне тогда абсолютной.

Иногда мне кажется, что именно в тот момент и произошло моё нейролингвистическое программирование. Потому что с тех пор в моей жизни мало что изменилось.

Надпись гласила: «*** стоит, а денег нету!»