Сайлент Хилл Проклятие подросткового возраста

               Всем родителям подростков посвящается.


Сайлент Хилл: Проклятье подросткового возраста. Часть 1.               


Где-то в туманном Хогвартсе, куда не доехали маглы, а доехали только кентавры..
Герой — уставший отец-магл по имени Гарри (не тот, другой). Он идёт по коридорам Слизерина, ищет дочь, которая ушла «на последнюю встречу с приятельницей, которая, возможно, умирать собралась». В руках у него — фонарик, кот и термос с чаем. За спиной — пирамидка из невыученных уроков за 2 недели, она тащится следом и грустно звенит.
Из тумана выходит Шляпа. Говорит голосом директора школы: «Гарри. Ты не выполнил домашнее задание по травологии. Ты отправляешься в... Слизерин».
Гарри: «Да я уже там, блин».

Шляпа: «...в Слизерин два раза!».

Коридор начинает превращаться. Обои сворачиваются в трубочки, как тетради. Из стен лезут конфеты с аконитом, но злые, и кусают за ноги. Пол становится линолеумом из кабинета химии, какой имелся в школе в советском прошлом Гарри. По потолку ползёт огромный, размером с автомобиль, ОГЭ по математике. Он скрипит и капает вариантами. Кот вцепляется когтями в плечо Гарри и утробно воет, задними лапами отпинывая аконитовых конфетомонстров.

Навстречу — кентавры. Важные такие. Говорят: «Мы не примем тебя, пока ты не объяснишь, что такое логарифм». Гарри: «Я 30 лет назад школу закончил». Кентавры: «Тогда ты обречён скитаться по лесу до пенсии». Гарри: «Я и так до пенсии скитаюсь». Кот: "Хм.."

И тут появляется финальный босс. Гигантская мадам Помфри с безоаром в руках. Она говорит: «Я могу спасти всех, но для этого тебе нужно... проспать восемь часов подряд!». Гарри смотрит на неё. Долго. Потом говорит: «Есть еще варианты?»

Мадам Помфри: «Есть. Поговорить с дочерью по душам без нотаций».

Гарри обреченно: «Давай безоар».

Гарри глотает безоар в надежде подавиться. Но нет. С удивлением замечает, что безоар легко проскакивает внутрь. Отпивает из термоса. "Мадам, с Вашего позволения, я откланяюсь"- говорит он и  подмигивает замершим у стены кентаврам. Подхватывает верёвочку от пирамидки невыученных уроков. Кот поудобнее пристраивается на плече хозяина. Когти, кажется, впились уже на несколько сантиметров в тело. И вот Гарри шагает в тихом темном коридоре. Откуда-то тянет тиной и дымом.
"Опять пуффендуйцы курили жабросли" - с досадой отмечает Гарри.
Он идёт по коридору, и с каждым шагом пирамидка невыученных уроков становится всё тяжелее. Он оборачивается — а за ним уже не пирамидка, а живая гора тетрадей, и сверху сидит маленькая девочка с двумя хвостиками и говорит голосом его дочери: «Пап, ну ещё пять минуточек».

Гарри: «Ты не моя дочь. Моя дочь сейчас гуляет с подругой, которая, возможно, умирать собралась».

Девочка: «А я — твоё чувство вины. Буду с тобой до пенсии».

Гарри: «Отлично. Тогда пошли, будешь мне помогать ОГЭ сдавать».

Девочка: «Я не умею».

Гарри: «Вот и я не умею. Держись за меня, прорвёмся».

Коридор выводит в заброшенный кабинет зельеварения. На доске мелом написано: «Домашка. Срок сдачи: вчера. Кто не сдал — тот магл». В углу сидит Северус Снегг, но не тот, а очень уставший, в трениках и с кружкой чая. Он смотрит на Гарри и говорит: «Опять ты. Слушай, у меня тоже дочь. Хочешь, просто посидим?»

Гарри: «Хочу».

Они сидят. Молчат. Пьют чай. Пирамидка тихонько рассыпается в углу. Девочка с хвостиками засыпает. За окном идёт дождь, и в нём плавают кентавры на надувных матрасах.

Снегг: «Я тоже иногда думаю, зачем мне был нужен ребёнок».

Гарри: «И что?»

Снегг: «И ничего. Потом смотрю на неё — и думаю, что всё правильно. Даже когда она меня бесит».

Гарри: «Это ты сейчас мне нотации читаешь?»

Снегг: «Нет. Я просто говорю. Ты сам решай».

Гарри встаёт. Забирает девочку с хвостиками на руки. Она сонно бормочет: «Пап, я не сдам ОГЭ». Гарри: «И не надо. Сдашь через год. Или через два. Я подожду».

Выходит в коридор. А там уже рассвет. И туман расходится. И где-то впереди, в конце коридора, стоит его настоящая дочь. Смотрит на него. И говорит: «Я в порядке».

Гарри: «Я знаю. Я тоже».

Гарри открывает глаза. Он задремал на драном диване в каком-то забитом хламом кабинете.
Гарри выходит из кабинета. Коридор вроде тот же — но нет. Обои другие. Линолеум вздулся. За окном не дождь, а серая взвесь, которая не падает, а висит. И в ней что-то шевелится. Не кентавры. Что-то поменьше. Много.

Он идёт. Пирамидка уроков снова за спиной — но теперь она не звенит, а дышит. Тяжело, с хрипом. Он не оборачивается. Знал бы ты, как это знакомо — не оборачиваться.

Радио на стене, старое, школьное, вдруг включается само. Голос диктора, спокойный, как у человека, который читает прогноз погоды в аду:

«Внимание. Ученица пятнадцати лет не вернулась с прогулки. Приметы: телефон не берёт, в мессенджере пишет "я в порядке". Если вы увидели её — не подходите. Она может быть не она».

Гарри останавливается. Смотрит на радио. Говорит: «Это моя дочь».

Радио: «Мы знаем. Поэтому и предупреждаем».

Он идёт дальше. Коридор сужается. Стены начинают дышать. Из щелей лезет не аконит, а тетради. Раскрытые. С домашним заданием. Страницы перелистываются сами, и на каждой — одна и та же фраза, написанная детским почерком: «Я не хочу вмешательства».

Гарри: «Я и не вмешиваюсь».

Тетради: «Вмешиваешься. Ты дышишь. Ты думаешь. Ты боишься. Это уже вмешательство».

Он идёт. Впереди — дверь. За дверью — комната. Обычная комната. Диван. Телевизор. Кружка на столе. И на диване сидит она. Его дочь. Живая. Смотрит в телефон. Поднимает глаза.

Дочь: «Пап, ну чё ты встал? Проходи».

Гарри заходит. Садится. Смотрит на неё. Она улыбается. Всё нормально. Всё как надо. Он выдыхает.

И тут замечает: на столе нет пыли. Вообще. Ни пылинки. Хотя он не убирал месяц. И кружка стоит не там, где он её оставил. И телевизор выключен, но в нём отражается не он. В отражении на диване сидит кто-то другой. Похожий. Но не он.

Гарри медленно поворачивает голову. Дочь смотрит на него. Улыбается. И говорит:

«Ты же сам хотел, чтобы всё было хорошо. Вот. Всё хорошо. Сиди. Не оборачивайся».

Он оборачивается.

За спиной — туман. Он стоит в дверном проёме. Ждёт. И в тумане, очень далеко, кто-то маленький с двумя хвостиками машет ему рукой и зовёт: «Пап, ну ты идёшь?»

Гарри встаёт. Дочь хватает его за руку. Говорит: «Не ходи. Там плохо. Там уроки. Там ОГЭ. Там война. Останься. Я буду хорошей. Я обещаю». Кот на плече Гарри недовольно фыркает и впивается когтями так, что плечо ощущается проколотым насквозь.

Он смотрит на неё. Долго. Потом на туман. Потом снова на неё.

И говорит: «Я тебя люблю. Но ты — не она. Она бы так не сказала».

Дверь захлопывается. Свет гаснет. И где-то в темноте радио снова включается и говорит спокойным голосом:

«Вы вышли из зоны комфорта. Добро пожаловать в Сайлент Хилл. Здесь всегда так. Здесь никто не в порядке. И это — единственная честная новость за сегодня».

Гарри поднимает огромный топор и усмехается. "Пирамидоголовый - это фамилия, кличка или звание?" - размышляет он. "А пофиг.."
Кот поуютнее устраивается у Гарри под пирамидой, расслабляет когти и кажется засыпает.



Сайлент Хилл: Проклятие подросткового возраста. Часть 2.


Топор оказался лёгким. Неприятно лёгким. Будто он был не инструментом, а идеей. Гарри поднял его и понял: это не оружие. Это разрешение. На что — он ещё не знал.
Кот на плече открыл один глаз. Посмотрел на топор. Зевнул. И снова заснул. Кот давно принял правила этого места: если что-то выглядит опасно — не факт, что оно опаснее домашнего задания.
Коридор вильнул. Стены расступились, и Гарри вышел в школьный спортзал. Только это был не спортзал. Это был лес. Но разметка на полу осталась — белые линии, как в баскетболе. И на каждой линии стоял кентавр.  Один из них, судья, поднёс к губам свисток и дунул. Звук был как из фильма ужасов, но с ноткой школьной тревоги.
Кентавр-судья: «Нарушение. Игрок Гарри вышел за пределы допустимого времени. Штрафной. Один вопрос по алгебре».
Гарри: «Я не игрок. Я отец».
Кентавр-судья: «Это и есть нарушение. Отцы не играют. Отцы сидят на трибуне и кричат».
Гарри: «Я не кричу».
Кентавр-судья: «Значит, вы не отец».

Кот открыл оба глаза. Посмотрел на кентавра. Кентавр попятился.
Гарри пошёл дальше. Невесомый топор он закинул на плечо - руки устали. Пирамидка уроков за спиной снова ожила. Только теперь она не просто дышала, она бормотала на разные голоса. Голоса учителей.

«Ты не сдал. Ты не сдал. Ты не сдал».

Гарри шёл. Пирамидка не отставала. Голоса не смолкали.

«Ты не сдал. Ты не сдал. Ты не сдал».

Гарри остановился.

Гарри: «Я знаю. Я помню. Я тридцать лет это помню».

Голоса: «Тогда почему не сдал?»

Гарри: «Потому что боялся. Потому что думал, что если не сдам — то я никто. А потом вырос и понял, что я всё равно никто. Просто теперь у меня есть дочь».

Пирамидка замолчала. Потом тихо сказала голосом его дочери, совсем маленькой, лет пяти: «Пап, а ты меня научишь?»

Гарри остановился.

Гарри: «Чему?»

Пирамидка: «Не бояться».

Гарри: «Нет. Я сам не умею».

Пирамидка: «Тогда давай вместе».

Он пошёл дальше. Топор на одном плече,  кот на другом. Пирамидка за спиной. И туман впереди.

В тумане стоял человек. Спиной. В пальто. Стоял неподвижно. Гарри подошёл ближе. Человек обернулся. Это был он сам. Только старше. Лет на двадцать. Седой. С пустыми глазами. И с таким же топором.

Старый Гарри: «Ты опоздал».

Гарри: «Куда?»

Старый Гарри: «Туда, где она уже не ждёт».

Гарри: «Она ждёт. Она всегда ждёт. Она просто не знает, что ждёт».

Старый Гарри: «Ты себя успокаиваешь».

Гарри: «Да. А ты что делаешь?»

Старый Гарри: «Я уже ничего не делаю. Я просто стою. И смотрю. И жду, когда туман меня заберёт».

Гарри: «И давно ждёшь?»

Старый Гарри: «Двадцать лет».

Гарри посмотрел на него. Потом на топор. Потом на кота.

Гарри: «Слушай. Я не знаю, кто ты. Может, я. Может, моё будущее. Может, моё чувство вины. Но у меня есть термос. И кот. И дочь, которая где-то там. И я не собираюсь стоять в тумане двадцать лет, чтобы потом встретить себя и сказать "ты опоздал"».

Старый Гарри: «А что ты собираешься делать?»

Гарри: «Я собираюсь идти. Пока идётся. Пока ноги несут. Пока она меня слышит. Даже если не отвечает».

Старый Гарри улыбнулся. Впервые. Улыбка была усталая, но настоящая.

Старый Гарри: «Тогда иди. И не оборачивайся. Потому что если обернёшься — увидишь меня. А я не хочу, чтобы ты видел, как я стою».

Гарри: «А если я всё-таки обернусь?»

Старый Гарри: «Тогда я скажу тебе одну вещь. И ты её запомни».

Гарри: «Какую?»

Старый Гарри: «Она всё равно вернётся. Не потому что ты её спас. А потому что она знает: ты ждёшь. И ты не ушёл. Даже когда было страшно. Даже когда было больно. Даже когда она говорила "не вмешивайся". Ты не ушёл».

Гарри: «А если ушёл?»

Старый Гарри: «Тогда ты бы сейчас не стоял здесь с топором и котом».

Гарри кивнул. Пошёл дальше. Не обернулся. Кот на плече тихо мурлыкнул. Пирамидка за спиной молчала и просто тащилась следом. Как чемодан. Как память. Как всё, что мы тащим, потому что боимся оставить.

Впереди был свет. Не рассвет. Не солнце. Просто свет. Как в конце тоннеля. Только тоннель был школьным коридором. А свет — это была открытая дверь. За дверью — ничего. Пустота. Белая. Тихая. И в этой пустоте стоял стул. На стуле сидела девочка с двумя хвостиками. И держала в руках телефон. Она подняла глаза.

Девочка: «Пап. Я не сдала. Прости».

Гарри: «И не надо».

Девочка: «Я не про ОГЭ. Я про тебя. Я не сдала тебя. Я ушла. Я не отвечала. Я говорила "я в порядке", когда не была».

Гарри: «Я знаю».

Девочка: «Ты злишься?»

Гарри: «Нет. Я тоже не сдал. Я не сдал тебя. Я не сдал себя. Я не сдал жизнь. Я просто... иду. И ты идёшь. И мы идём. Параллельно. Иногда пересекаемся. Иногда нет. Но идём».

Девочка: «А если я упаду?»
Гарри: «Я подниму».
Девочка: «А если ты упадёшь?»
Гарри: «Ты поднимешь. Или кот. Или кентавры. Или никто. Но я встану. Потому что ты смотришь».

Она встала. Подошла. Обняла. Он обнял. Топор упал на пол. Звонко. Как школьный звонок. Кот спрыгнул с плеча и пошёл куда-то по своим кошачьим делам. Пирамидка рассыпалась. Тетради разлетелись. И в каждой было написано: «Я тебя люблю».

Туман рассеялся. Коридор стал просто коридором. Школьным. С запахом мела и хлорки. Гарри стоял и держал дочь за руку. Она была тёплая. Настоящая. Она сказала:

«Пап, пошли домой. Я устала».
Гарри: «Пошли. Только сначала...»
Он поднял топор. Посмотрел на него. Потом на дочь.

Гарри: «Ты не знаешь, где тут сдать макулатуру?»
Он пнул ногой ворох тетрадок.
Она засмеялась. И это был самый настоящий звук за весь этот долгий, туманный, бесконечный день.



Сайлент Хилл: Проклятие подросткового возраста. Часть 3.


Топор он сдал. Приняли без квитанции. Женщина в окошке, похожая на всех вахтёрш сразу, посмотрела на него и сказала: «Макулатуру — налево. Топоры — направо. А вас, мужчина, я тут раньше не видела».
Гарри нетерпеливо: «Я тут давно».
Вахтёрша: «Все так говорят. Проходите. Только чай допейте, а то у нас с открытой посудой нельзя».

Он посмотрел в термос. Чай был холодный. Он не помнил, когда он его наливал. И вообще — был ли он там когда-нибудь горячим. Он допил. Стало пусто. И от этого почему-то стало легче, чем от всего, что было раньше.

Дочь он проводил до остановки. Она села в автобус, помахала рукой. Автобус был обычный, рейсовый, с надписью «Школа — Дом». Он стоял и смотрел, как дочь уезжает. И не пошёл следом. Впервые за весь этот день — не пошёл следом. Потому что понял: она едет домой. А он — нет. У него впереди ещё коридор.
Коридор, кстати, никуда не делся. Он просто стал другим. Не страшным. Не туманным. Просто длинным. Обои — обычные, советские, в мелкий цветочек. Линолеум — вздутый, как и был. Лампы дневного света — одна мигает, две не горят, остальные гудят. И тишина. Такая, в которой слышно, как у тебя в ушах звенит.

Он шёл и думал: а где кот?

Кот от него ушёл ещё тогда, в белой комнате. По своим кошачьим делам. Гарри тогда не придал значения — мало ли. Коты уходят. Коты приходят. Но сейчас он шёл, и плечо было пустое. И это было странно. Не больно. Просто странно. Как будто отняли что-то, к чему ты привык настолько, что перестал замечать. А заметил только когда отняли.
Он остановился. Прислушался. Где-то далеко, за поворотом, кто-то скрёбся. Тихо. Настойчиво. Как будто просился. Он пошёл на звук.

За поворотом была дверь. Обычная. Деревянная. С табличкой «Кабинет 13». Из-под двери шёл тёплый свет. И сквозь щель — лапа. Кошачья. Она то появлялась, то исчезала. Скребла.

Гарри открыл дверь.

За дверью был не кабинет. За дверью была кухня. Маленькая. С табуреткой. С чайником на плите. С окном, за которым — не туман, а просто вечер. Синий. Настоящий. И на табуретке сидел ЕГО кот. Живой. И рядом с котом стояла миска. Полная. И домик-когтеточка, тоже абсолютно новый, стоял у стены. И игрушка - мышь на верёвочке - болталась на спинке стула.

И на кухне сидела его мама. Молодая. Лет тридцати с небольшим. Такая, какой он её помнил в детстве.

Мама: «Ты чего в дверях стоишь? Проходи. Чайник вскипел».

Гарри: «Мам».

Мама: «Ну мам -мам. Садись давай. Кот тебя ждал. Он тут у меня живёт. Ему тут хорошо. Ты не переживай».

Гарри сел. Кот подошёл. Потёрся о ногу. Потом прыгнул на колени. Тяжёлый. Тёплый. Настоящий. Гарри положил руку ему на спину. И ничего не сказал. Потому что говорить было нечего.

Мама налила чай. Себе и ему. Поставила перед ним. Села напротив. Посмотрела внимательно.

Мама: «Ты устал».

Гарри: «Да».

Мама: «Ты плачешь по утрам».

Гарри: «Да».

Мама: «Это нормально. Я тоже плакала. Долго. Потом перестала. Потом опять начала. Потом перестала. Так и живём».

Гарри: «Мам. Я не знаю, что делать».

Мама: «С чем?»

Гарри: «Со всем. С ней. С собой. С котом. С работой. С экзаменами этими, которые мне снятся через тридцать лет».

Мама: «А что тут делать? Пить чай. Кормить кота. Звонить дочери».

Гарри: «Она не хочет, чтобы я звонил».

Мама: «Она не хочет, чтобы ты звонил и учил. А ты позвони и не учи. Просто позвони. Скажи: "Я тебя люблю. Я не понимаю. Но я тебя люблю". Этого достаточно».
Гарри долго молчал. Потом сказал — тихо, будто не маме, а себе:

Гарри: «Мам. А она?»

Мама: «Она ушла. Ты знаешь».

Гарри: «Знаю».

Мама: «Тогда чего спрашиваешь?»

Гарри: «Чтобы услышать».

Мама: «Услышал?»

Гарри: «Услышал».

Мама: «А если нет — то и нет. Ты не Бог. Ты отец. Это разные должности. У отца нет всемогущества. У отца есть только терпение. И термос. И кот. И иногда — мама на кухне».

Она улыбнулась. И это была та самая улыбка, которую он помнил. Которая говорила: всё будет не хорошо, но будет.

Гарри: «Мам. А ты меня научишь?»

Мама: «Чему?»

Гарри: «Не бояться».

Мама: «Нет. Я сама не умею. Но я могу посидеть с тобой, пока ты боишься. Это я умею».

Они сидели. Пили чай. Кот спал на коленях. За окном было синее. И ничего не происходило. И это было самое лучшее, что случилось с Гарри за весь этот долгий, туманный, бесконечный день.

Потом он встал. Поцеловал маму в щёку. Взял кота на руки. Кот не сопротивлялся. Кот был тёплый. Кот был его.

Мама: «Ты куда?»

Гарри: «Домой. Позвоню дочке».

Мама: «Позвони. И не забудь: не учи. Просто скажи, что любишь».

Гарри: «А если она опять назовёт меня...»

Мама: «Назовёт. А ты не отвечай. Ты просто скажи: "Я тебя слышу. Я тебя люблю. Пока"».

Он вышел из кухни. Закрыл за собой дверь. Коридор снова был коридором. Но теперь в нём был свет. Не тот, из белой комнаты. А обычный. От лампы. Которая мигала. И гудёла. Но всё-таки горела.

Он шёл. Кот на руках. Телефон в кармане завибрировал. Он достал. На экране — сообщение.  От дочери. Одно слово:

«Привет».

Гарри остановился. Посмотрел на экран. Потом на кота. Кот посмотрел на него. И Гарри написал в ответ — не «как дела?», не «почему не звонишь?», не «что с уроками?». Просто:
«Привет. Я тебя люблю».

И убрал телефон в карман. И пошёл дальше. И коридор кончился. За ним была дверь. Обычная. С улицы. С ковриком и звонком. Он позвонил. Открыл. Вошёл. Дома.



Сайлент Хилл: Проклятие подросткового возраста. Часть 4.



«Я не смогу без тебя», — Гарри не скрываясь смахивал обильно льющуюся по щекам влагу рукавом толстовки.

«Любить не обладая, помнишь? Учись, иначе всё это не будет иметь смысла, никакого», — кот, его кот, большой, мощный, лохматый красавчик истаял дымкой в серых сумерках.

В ушах зазвучала уже до боли знакомая сирена Сайлент Хилла.

Гарри не побежал. Раньше — бежал бы. Раньше он вообще много чего делал: хватался за стены, оглядывался, искал выход, звал. Сейчас он просто стоял. Сирена выла, туман поднимался от пола — медленно, как молоко из перевёрнутого стакана. И в этом вое, где-то на самой границе слышимости, кто-то шёл. Не за ним. Рядом. Мелкими шагами. Кошачьими.

Он не обернулся. Знал, что если обернётся — увидит пустоту. А пустоту видеть не хотелось. Пустоту он и так видел каждый день, когда дочь не брала трубку.

Сирена стихла. Не оборвалась — просто ушла, как уходит поезд: сначала громко, потом тише, потом только дрожь в рельсах. И в этой дрожи Гарри услышал то, чего не ожидал. Не страх. Не панику. Что-то маленькое и упрямое, где-то под рёбрами. Оно говорило: «Дальше». Просто «дальше». Без причины. Без смысла. Просто потому что ноги ещё несли.

Кот истаял. Сирена отвыла своё и ушла. Гарри стоял в тумане, который уже не был туманом, а был просто серым ничем, и думал: «Я даже не спросил».

Не спросил — как звать. Не спросил — вернётся ли. Не спросил — зачем всё это было. Он вообще редко спрашивал. Всю жизнь. Сначала у родителей. Потом у жены. Потом у дочери. Потом — у дочери, которая перестала быть дочерью.

Это случилось не в один день. Никто не приходит и не говорит: «Пап, я теперь сын». Это происходит медленно. Сначала — короткая стрижка. «Просто так». Потом — вещи, которые вдруг становятся «не мои». Потом — имя. Не то, что дал. Другое. Которое выбрал сам. И ты стоишь на кухне, держишь кружку и не знаешь, что сказать, потому что все слова, которые у тебя есть, — они из прошлой жизни. Из той, где ты знал, как правильно.

Гарри не знал, как правильно. Он вообще ничего не знал. Он знал только одно: этот человек — его. Был его дочерью. Стал его сыном. Это ничего не отменило. Ни любви. Ни страха. Ни бессонницы. Просто добавило ещё один слой непонимания — и он принял его. Не сразу. Сначала — молча. Потом — кивнув. Потом — сказав «договорились» там, где язык спотыкался о старые привычки.

Он до сих пор иногда говорил «она». Про себя. Внутри. И каждый раз поправлялся. Не потому что боялся ошибиться вслух. А потому что хотел, чтобы внутри тоже было честно. Это оказалось труднее, чем он думал. Но он делал. Каждый день. По чуть-чуть.

Вот почему он сидел на полу в пять утра с двумя кошками и не мог встать. Не потому что устал. А потому что всё это — дочь, сын, топор, кот, ОГЭ, мама на кухне, старый Гарри в тумане — было одним и тем же. Одной длинной дорогой домой. Где никто никого не понял. Но все остались.

Туман за спиной ещё держался. Гарри не обернулся. Он уже знал правило: обернёшься — останешься. Не обернёшься — дойдёшь. Куда — неважно. Главное, дойдёшь.

И он дошёл.

Коридор кончился не дверью. Коридор кончился ковриком. Обычным. У входа. С надписью «Добро пожаловать» — половина букв на нём стёрлась. Гарри снял берцы с гудящих ног. Поставил у порога. И услышал: сверху, откуда-то из темноты, кто-то мелкий и быстрый пронёсся по полу. Два раза. Потом ещё раз. Потом остановился где-то за углом. И ждал.

Гарри ласково: «Я знаю, что вы там».

Тишина. Потом — топот. Мелкий, торопливый, коготки по линолеуму. И две ушастые мордашки выглянули из-за угла. Две почти одинаковые кошачьи головки смотрели на него с любопытством.

Гарри: «Капучинка. Шоколадка. Привет».

Они не подошли. Они просто смотрели. Так, как смотрят те, кто не решает, свой ты или нет. Гарри не стал их трогать. Просто сел на пол. Там же, у порога. И вытянул ноги. И ничего не сказал. Через минуту Шоколадка — или Капучинка, он ещё путал — подошла первой. Понюхала носок. Чихнула. Потом уткнулись носиком в брюки.  Забралась на колени. Свернулась. Тут же заснула. Вторая осталась смотреть из-за угла. Она ещё не решила.

Гарри подумал: «Вот и всё. Вот и весь Сайлент Хилл. Пол в коридоре, две кошки, и ты сидишь на полу в пять утра, потому что не можешь встать. И это — дом».

Вечером он сидел на кухне. Кошки носились вокруг стола. Дочь-сын зашёл на кухню. Молча. Взял чашку. Сел напротив.

Сын: «Ты их как-то называешь. По-своему».

Гарри: «С чего ты взял?»

Сын: «Слышал. Ты бормотал в коридоре. "Капучинка, не лезь". Или что-то такое».

Гарри промолчал.

Сын: «Это нормально. Ты можешь звать их как хочешь. Только при мне — Эсфирь и Адасса, ладно?»

Гарри задумчиво: «Хадасса…»

Сын: «Адасса».

Гарри, тихо, будто не сыну, а себе: «Второе имя. Настоящее. Которое своё».

Сын, не оборачиваясь: «Ты запомнил».

Гарри: «Запомнил».

Сын: «Тогда — договорились».

Сын: «Ты почему их вообще взял? Я же просил. Ты мог сказать нет».

Гарри посмотрел на него. Долго.

Гарри: «Потому что ты попросил».

Сын: «И всё?»

Гарри: «И всё».

Сын встал. Пошёл к выходу. У двери остановился.

Сын, не оборачиваясь: «Спасибо».

И вышел.

Гарри сидел. Кошки бегали. Чайник кипел. Он подумал: «Никто никого не понял. Никто ни с чем не согласился. Но что-то сдвинулось. Не в нём. Во мне. Я не знаю что. Но сдвинулось».

Ночью Гарри не спал. Не из-за кошек. Просто не спалось. Он сидел на полу, и Шоколадка, нет, Капучинка — спала у него на коленях. Он смотрел в темноту. И вдруг понял: в коридоре кто-то есть. Не тень. Не туман. Просто — присутствие. Кто-то стоит. Далеко. У самой входной двери. И не входит.

Он не встал. Не пошёл проверять. Он уже знал, кто это.

Гарри (тихо, в темноту): «Ты там?»

Тишина.

Гарри: «Я не обернусь. Ты сам сказал не оборачиваться».

Тишина. Потом — очень тихо, как будто издалека, — голос. Его собственный. Только старше.

Старый Гарри: «Я не вхожу. Просто стою. Проверяю, что ты добрался».

Гарри: «Добрался».

Старый Гарри: «Кошки хорошие».

Гарри: «Хорошие».

Старый Гарри: «Ты их люби. Они недолго живут».

Гарри: «Знаю».

Старый Гарри: «Ты тоже недолго. Но это ничего. Это ничего не значит».

Гарри: «Я знаю».

Пауза. Долгая.

Старый Гарри: «Сын тебе спасибо сказал».

Гарри: «Сказал».

Старый Гарри: «Редко бывает. Запомни это. Это важнее ОГЭ».

Гарри: «Я запомню».

Старый Гарри: «Тогда я пойду».

Гарри: «Иди. И не оборачивайся».

Старый Гарри: «Я и не собирался».

Тишина. Присутствие исчезло. Гарри остался. Капучинка спала. Где-то в темноте, в другой комнате, шуршала Адасса. И всё. И ничего больше. И этого было достаточно.

Утром пришло сообщение. От сына. Одно слово:

«Дома?»

Гарри поднял глаза от телефона. Посмотрел на кошек. Посмотрел в окно. Там был туман. Но не тот. Просто утренний туман. Просто туман. Просто утро.

Он написал:

«Дома. Чайник горячий».

И убрал телефон.

И пошёл кормить Капучинку и Шоколадку. И не думал ни о чём. Вообще ни о чём. Впервые за очень долгое время. И это было хорошо. По-настоящему хорошо — не потому что всё наладилось, а потому что наконец-то можно было просто посидеть.