Duende ч. 2 Самолётик

      
     Пассия АничкО оказалась литовкой из Варшавы.Звали ее Нина. Я все шутила про сочетание их имен.
     АниНинА. Не просто полиндром, а симметричный фрактальный палиндром с высокой степенью внутренней периодичности. Добавить сюда их гомотетию внешних обликов, которая масштабирование как и фрактал, и получится не сладкая парочка, а претензия на Абелевскую или Филдсовскую премию за какой-нибудь "Эффект бесконечной ленты".
     Если свернуть имя АниНина в кольцо внахлёст, Анинин, то получится бесконечный фрактальный цикл. Вы будете идти по кругу и бесконечно читать то «Ани», то «Нина», потому что слог НИ работает как портал между ними:{А}\[НИ}\{НИ}\{Н}\{А}
     Забавы с именами  меня отвлекали от неприятных мыслей о кинетозе. Походили на заговаривание проблемы.
     Варшавская литовка заговору не поддавалась. Зато резво заглатывала на трапе таблетки про "авиаморе", делясь по пути со мною. Подсознательно я подозревала тщетность наших потуг - пить такие таблетки, как мне помнилось, следовало за полчаса до посадки. Но глотала за компанию.
     Этот самый боинг, собранный для задумки с кодовым названием "Победа", оказался минималистичным вариантом. Кресла в нем не откидывались назад! Сцуко! Видимо в целях экономии места.
     Захотелось выплюнуть обратно "Авиаморе", ибо для меня такая конструкция суть пыточная: перспектива пятичасового полета в позе египетского Осириса предвещала мой скорый конец и сочный пипец для сторонних наблюдателей!
     Нина пробралась к иллюминатору. Они пили вместе с Ани в приаэропортовом кабаке, так что на борт обе пробрались изрядно хмельными, лучась этой маленькой победой над бдительной службой безопасности «Победы».
Но стоило им припасть в кресла, как кавказский и литовский темпераменты разбились о суровую сущность лоукостера. Двухметровая статная ватерполистка-ихтиолог Аничко, она же Анна, она же Ани, мгновенно отрезвела от ярости, упёршись коленями в спинку переднего сиденья.
— Послушай, генацвале... — тамадила знойная горийка на весь салон. — Когда я там, внизу, отдавала им свои кровные деньги, они мне: «О, почтенная, за ваши деньги вы можете приобрести в этом мире всё, что пожелает ваша душа! Мы доставим вас из Москвы прямо в Валенсию, без этих проклятых пересадок, на одном дыхании!» И что в итоге? Я, как последний лошарик, сижу в этой консервной банке! Да я совершенно не планировала за собственные деньги покупать себе смерть от удушья на высоте десяти тысяч метров, когда мой бедный тромб оторвется из-за этих намертво приваренных сидений! О, горе мне в Гори!
    Я была полностью согласна с вводным  откровением застолья скорби. Мне и даром такая радость была не нужна — билет в один конец, но выдали же! Я села третьей, после Ани, у самого прохода — на краю, на самый крайний случай. Потому что из-за сильного кинетоза блевотина у меня начинается сразу, и я должна иметь возможность беспрепятственно встать и мгновенно, на полной скорости, метнуться в туалет, не теряя драгоценных секунд на форсирование чужих зажатых коленей.
     Нина у своего иллюминатора потихоньку бледнела в ожидании взлёта — её, как выяснилось, тоже нагонял кинетоз, пусть и в более лёгкой форме. Но то, что случилось дальше, окончательно доказало: мой кинетоз кинетозистее!
     На разгоне меня, конечно, мощно вжало в кресло. Через буквально несколько минут, когда «Боинг» задрал нос к верхним точкам и приблизился, судя по объявлению командира воздушного бездушного судна, к семи тысячам метров высоты, у меня начало стремительно закладывать уши, а в голове пошел какой-то металлический, давящий звон. Я терпела из последних сил, потому что тошнило уже невыносимо, неокортекс буквально плавился, удерживая оборону. Но когда самолет вышел на пиковую высоту в десять тысяч метров, плотина рухнула. Или я сама малодушно отпустила себя, или измученный организм просто не выдержал давления и болтанки. Короче, я свалилась с кресла прямо на пол, в проход.
Никакого гигиенического пакета для этой подступающей блевотины у меня под рукой, разумеется, не было, и стало совсем хреново.
     Надвигался тот самый сочный пипец. Но сквозь звон в ушах я отчетливо помнила одну личную  истину: когда я двигаюсь, вестибулярному аппарату становится легче. Правда, правило действовало для наземного транспорта...
     Уцепившись за чьи-то подлокотники, локти и коленки, я кое-как поднялась с пола и на неслушающихся ногах, покачиваясь в такт турбулентности, двинулась через узкий проход по направлению к хвостовому туалету...
    — Помогите! На борту наркоманы! — вдруг истошно заорал чей-то испуганный бабий голос из темноты салона.
    Дальше всё завертелось в каком-то безумном калейдоскопе. Из глубины прохода с криками прибежала испуганная стюардесса, меня мгновенно, жестко скрутили чьи-то бдительные пассажирские руки и уложили лежмя прямо на пол, на ковролин, где-то между пятнадцатым и шестнадцатым рядами —в этой зоне было как-то посвободней.
     Весь салон для меня погрузился в глубочайший туман, пассажиры ошалело гомонили, стюардесса склонилась еще одна надо мной. Похоже, им было хреново от внештатной ситуации на высоте десяти тысяч метров,Только вот  мне это абсурдное коллективное решение принесло неимоверное, почти божественное облегчение.
      Во-первых, меня наконец-то уложили горизонтально — роскошь, которую намертво заклиненные кресла эконома предоставить мне не могли при всем желании.
      Во-вторых, здесь, у аварийного выхода, циркулировал мощный приток свежего воздуха, а тяжелые алкогольные пары Анички и Нины остались далеко позади и больше на меня не действовали.
       И в-третьих, оказавшись зафиксированной общественным порядком на полу, я полностью расслабилась, закрыла глаза и прекрасно, безмятежно уснула под монотонный гул летящего в Испанию «Боинга».
       Я уснула, да, я уснула... И только изредка, откуда-то сверху, сквозь пелену блаженного покоя до меня доносились приглушенные, полные завистливой досады голоса сторонних наблюдателей:
— Вот же сволочи, наркоманы... Вот же, б****, им везде хорошо, а!..
       Думаю я не просто уснула, а потеряла сознание. Ибо как мне удалось сойти с самолета с пришитой торбой к куртке, как я смогла не споткнуться на ступенях трапа и не зацепить никого? Не вообразимо...скорее всего, кто-то и как-то меня снес, стащил, спустил....
    — Futu-;i dumnezeul m;-tii ;i crucea m;-tii! — услышала я, приходя в себя.
А пришла в себя я потому, что попрохладнело. Я лежала практически голая, в одном лифчике и труселях, под слепящим ярким прожектором в комнате. Позже прояснилось, что в комнате досмотра в аэропорту Валенсии. В первые секунды в башке все плыло, и я сдуру предположила, что это уже пляж и курортное испанское солнце. И я такая в кабинке для переодевания разлеглась на пляже по причине нехватки лежаков.
    Реальность быстро привела в чувство: в голове начало просветляться от сквозняка, и я поняла, что меня раздели чуть ли не догола и я просто замерзаю. Ляпнулась голыми пятками на мерзко-склизский линолеум, кажется, после влажной уборки, и выглянула в полусогнутом состоянии из-за ширмы.
    Тяжелый, сочный молдавский мат эхом разносился по серой комнате, заставив испанских копов испуганно переглянуться. Языки похожи, так что слова про Бога, крест и мать они поняли прекрасно и без переводчика. Партию Ора без оркестра исполнял Геннадий Павлик — молдаванский чех, который приехал встречать меня в аэропорт, а теперь разносил местный полицейский участок в щепки.
     Вся моя одежда — легкая куртка с наглухо пришитыми к ней лямками торбы, пара брюк, пара маек и носки — лежала на железном досмотровом столе. Копы бесцеремонно сняли с меня всё и вытряхнули рюкзак наизнанку.
     Они стояли над моими пожитками, которые я дома плотно-плотно утрамбовала ради калибратора «Победы», и брезгливо ворошили ткань. У испанской полиции включилась паранойя. Глядя на пришитые лямки и тугие свертки одежды, они решили, что это идеальное укрытие. Они были уверены, что через такие плотные слои вещей можно пронести микродозы наркоты или шприцы, чтобы колоться, и что именно ради этого рюкзак намертво прикреплен к куртке. А полуголая баба в купальнике вульгарис перед ними их никак не волновала.
     В этот момент к горлу снова резко подкатила тошнота. Мне стало дурно, в глазах потемнело. Заметив в углу комнаты раковину, я рванулась к ней, едва удерживаясь на ногах, и меня дико вывернуло.
     На это один из испанских полицейских медленно повернулся, победоносно ухмыльнулся и выдал на своем испанском:
     — ;Hola! La droga sale...
     Генка Павлик тут же жестко перебил его, рявкнув прямо в лицо копу с характерным молдавским надрывом:— Кыне... Кинетос! Кенетос!
     Зря он так - начался полный абсурд.
     Испанцы не испугались. Замерли, натянуто соображая, что это за слово. От этого Генькиного молдавского надрыва «кыне-то» и твердого «кенетос» в их головах сработал латинский корень can — собака. Копы решили, что речь идет о псах, и что мне плохо «как собаке». Они стали оживленно переглядываться, замахали руками и возбужденно заверещали на своем испанском, что да, всё сходится, надо срочно позвать собаку! Собака точно всё разнюхает, сейчас они приведут служебного пса, и он выведет меня на чистую воду.
И они, действительно, ее привели. Видели бы вы эту собаку!
     Она вошла в комнату, и с первого взгляда стало ясно: эта ищейка была умнее всех дебилов-полицейских вместе взятых. Собака подошла, спокойно села прямо передо мной и стала на меня смотреть. Она чуть склонила голову набок — точь-в-точь как старая, умудренная опытом женщина. В ее умных глазах читалось удивительное смешение подозрения и понимания одновременно. Этот взгляд буквально говорил: «И что же ты здесь делаешь, бедолага, среди этих идиотов?»
     Затем псина неспешно поднялась и подошла к железному столу. Самое смешное, что она даже не стала нюхать мою одежду. Никакого профессионального азарта. Пёс просто молча посмотрел на разбросанные брюки и майки, точно так же меланхолично склонив голову в сторону.
      Потом собака еще раз обернулась, посмотрела на меня полуголую, снова выразительно склонила голову набок и тихонько вздохнула. Всем своим видом она показала копам: «Здесь ничего нет, придурки, отпустите несчастную». Ее напарник-кинолог растерянно пожал плечами и потянул поводок к выходу.
      Собака мне невероятно понравилась. Провожая взглядом это единственное разумное существо в комнате, я тихонько шепнула ей вслед:
      — Адьос, амиго...
     И тут она замедлилась прямо в дверях. Сама уже вышла, но вдруг остановилась, и в проеме показался только ее хвост — большой, пушистый овчаркин хвост. И этот хвост вильнул из стороны в сторону, вот так вот прямо из-за двери помахал мне на прощание. И только после этого уважительного взмаха хвост окончательно удалился в коридор.
     Видимо, копам после этого зрелища стало совершенно нечего сказать. Вся их спесь мигом улетучилась. Они молча пододвинули мне куртку с вещами, давая понять, что этот дурацкий цирк наконец-то окончен и я могу прикрыть телеса.