Семен. Жизни суровый приговор

Земной путь Семена Ванифатьевича Квасникова тесно связан был с деревней Медведевка Саратовской губернии. Там родился и закончил свою жизнь. Два года (с 1908 по 1911 гг.) Семен провел в ссылке в Вятской губернии, вернувшись на родную землю, встретил революцию, голод и трагические годы гражданской войны...

Из книги «Семен. На сломе веков».

Когда Квасниковы вошли в Медведевку, сердце Семена сжалось. Родной дом встретил их сиротливой, давящей тишиной. Семья и прежде жила скромно, но за два года без старшего кормильца и без того небогатое подворье совсем пришло в упадок. Старушка-мать Домна и младший брат Яшка, бывший еще подростком, как могли тянули на себе мужскую работу и вели нехитрое хозяйство, но поднять его вдвоем были не в силах. В полупустых комнатах, лишенных прежнего уюта, пахло старой соломой и остывшей печью - домом, который изо всех сил пытался выжить, но отчаянно нуждался в крепких руках хозяина.
На пороге Квасниковы наконец обняли тех, кто ждал их вопреки всему. Престарелая Домна со слезами на глазах прижала к себе вернувшегося из небытия сына. Рядом с ней стоял Яков. Семен уезжал, когда брат был еще подростком, а теперь перед ним стоял крепкий 17-летний юноша. Именно на его плечи все это время ложились все заботы, и Яков стал для стареющей матери настоящей опорой.
В этот первый вечер в доме Квасниковых наконец затеплился огонек. Они еще не знали, что за околицей за ними уже приглядывают по приказу уездного исправника, установившего строгий надзор. Сегодня, под стук осеннего дождя, они просто были вместе, на родной земле.
Дождавшись первого воскресенья, семья собралась в волостное село Даниловку. Это день стал идеальным моментом, чтобы исполнить то, о чем он молился все дни ссылки. Семья отстояла воскресную литургию в Покровском храме, а после службы Семен прошел за церковную ограду - на старый даниловский погост. Среди покосившихся от осенних дождей крестов Семен отыскал три дорогие сердцу могилы. Он долго стоял, сняв шапку перед потемневшим деревянным крестом отца, Вонифатия, ушедшего из жизни в том роковом 1908 году. Чуть в стороне чернели два маленьких холмика - здесь лежали его дочери-младенцы, Анна и Александра, так рано покинувшие этот мир. Семен молился за упокой их душ, чувствуя, как леденящая саратовская земля наконец принимает его обратно, разделяя с ним и скорбь, и тяжелую радость возвращения.
Жизнь продолжалась.

Надзор за вернувшимся из ссылки Семеном Квасниковым осуществлялся строго по законам Российской империи. Поскольку в рапорте помощника уездного исправника было указано, что он отбыл наказание в порядке «усиленной охраны», за ним в соответствии с «Положением о полицейском надзоре» 1882 года устанавливался официальный - гласный надзор. Однако параллельно, невидимо для обывателя, разворачивалось и скрытое, негласное наблюдение.
Непосредственный контроль на месте осуществлял профессиональный полицейский урядник, квартировавший в волостном селе Даниловка, а также регулярно наезжавшие из уездного Аткарска патрули конных стражников. Урядник обладал колоссальной властью: он имел право без предупреждения проверять дом Квасниковых в любое время суток и проводить обыски без какого-либо судебного ордера. Сам Семен оказался заперт в жестких пространственных рамках - он не мог покидать пределы своей волости без письменного разрешения станового пристава. И если в приходскую церковь его еще отпускали беспрепятственно, то для обычной поездки на ярмарку в Аткарск требовалось выправлять официальный «проходной билет». Кроме того, раз в две недели он был обязан лично являться в волостное правление для отметки. Ему строго-настрого запрещалось менять место жительства, поступать на общественную службу или устраивать у себя дома любые собрания.
Но, пожалуй, самым тяжелым моральным испытанием для Семена стал надзор со стороны собственных односельчан. В дореволюционной России государственная машина умело перекладывала часть охранных обязанностей на крестьянское самоуправление, принудительно назначая из числа местных жителей десятских и сотских. Десятские выбирались общиной по очереди - по одному человеку на каждые десять-двадцать дворов. Такой надзиратель жил в той же Медведевке, ходил по тем же улицам и буквально видел каждый шаг Семена. Сотские стояли ступенью выше, контролируя уже около сотни дворов в нескольких соседних деревнях, и подчинялись напрямую уряднику. Крестьяне тяготились этой повинностью, но за укрытие «политического» им самим грозил немедленный арест. Живя бок о бок с Квасниковыми, вчерашние добрые соседи были вынуждены подмечать, кто заходит к Семену в избу, и доносить властям о малейших «непорядках».
Этот изощренный бытовой контроль являлся лишь низовым звеном мощной и разветвленной сети политического надзора, развернутой в Саратовской губернии после потрясений Первой русской революции. Из-за высокой частоты антиправительственных и антипомещичьих крестьянских выступлений Аткарский уезд еще с 1903 года был передан под прямой контроль Помощника начальника Саратовского губернского жандармского управления (СГЖУ).
Вся поднадзорная территория уездов была распределена между четырьмя ключевыми жандармскими пунктами, расположенными в городе Аткарске, селе Баланда, селе Базарный Карабулак и в Николаевском Городке. Каждый жандармский унтер-офицер дополнительного штата контролировал от 13 до 15 волостей «на земле» и незамедлительно направлял рапорты в Штаб управления. Жандармский сыск носил перекрестный характер, плотно переплетаясь с действиями уездной полиции. В Аткарском уезде под особый прицел ведомства попала именно деревня Медведевка Даниловской волости, чье крестьянство отличалось высокой протестной активностью. В 1911 году здесь гремели масштабные дознания в отношении местных бунтарей - Николая Алаторцева, Ильи Курносова и других. Жандармерия поднимала архивы, официально запрашивая списки всех местных жителей, находившихся в ссылках или тюрьмах в период с 1905 по 1909 годы.
Всеми этими следственными действиями и негласным наблюдением руководил Помощник начальника СГЖУ в Саратовском и Аткарском уездах ротмистр Александр Дмитриевич Маслов, лично скреплявший своей подписью ведомости по делам о государственных преступлениях. На его стол регулярно стекались оперативные сводки из уездов. И хотя в конце зимы 1911 года обстановка казалась властям контролируемой - унтер-офицер Смагин из Николаевского Городка 28 февраля докладывал ему: «...в течение Февраля месяца сего года... никаких революционных выступлений мною замечено не было, настроение среди крестьян пока спокойное», а унтер-офицер Белов из Базарного Карабулака вторил ему 2 марта: «...среди населения наблюдаемого района преступнаго брожения никем не проявлено», - система государственного сыска продолжала свою планомерную работу. Семья Квасниковых, опутанная сетью жандармского и соседского надзора, оставалась под постоянным прицелом этого исторического противостояния, хотя сам Семен после возвращения из ссылки больше под официальные обвинения не попадал. Но именно в этот момент на мирную жизнь деревни обрушилась новая беда - голод.

Засуха и последовавший за ней голод 1911 года нанесли сокрушительный удар по крестьянским хозяйствам Аткарского уезда, превратив жизнь целых семей в борьбу за физическое выживание.
Лето 1911 года в Поволжье и на Юге России выдалось аномально жарким и сухим, что привело к тотальному выгоранию посевов. Неурожай вызвал жесточайший голод, поразивший Саратовскую губернию и Аткарский уезд в частности. Для крестьян уезда этот год стал катастрофой, так как у них не осталось не только продовольствия для семей, но и семенного зерна («яровых») для посадки на следующий год.
Государство выделяло ссуды, но они давались не безвозмездно, а под коллективную (круговую) или персональную материальную ответственность. Ограниченные объемы зерна распределялись земскими начальниками через сельские сходы. Списки «нуждающихся» тщательно проверялись: если у крестьянина оставалась хотя бы одна корова или «лишняя» лошадь, в ссуде могли отказать или урезать ее до минимума. Открывались общественные столовые (зачастую по линии Красного Креста или частных пожертвований), но рацион в них рассчитывался по минимальным нормам (в основном для детей и стариков). Чтобы получить право на такую помощь, семье нужно было доказать крайнюю степень разорения. Парадокс 1911–1912 годов заключался в том, что, выдавая новые ссуды (которые тут же записывались в долг), казенные палаты и волостные правления не прекращали выбивать старые долги (выкупные платежи за землю, земские сборы, недоимки прошлых лет). К неплательщикам приходили волостной старшина и урядник. За неуплату податей применялись жесткие меры: опись и распродажа с торгов последнего имущества (скота, инвентаря, одежды), арест глав семейств и заключение их в так называемые «холодные» (волостные тюрьмы), а также принудительные работы. Для крестьянина потеря лошади или коровы за долги означала окончательный крах хозяйства.

Квасниковы продолжают свою размеренную крестьянскую жизнь. В их семье появляются новые дети, новые заботы, новые испытания и новые радости.
1911 год. Василий. В крестьянской избе Семена и Дарьи плач новорожденного Василия звучал тревожно. Младенцу, пришедшему в этот мир в самый пик безхлебья, суждено было стать первым символом несгибаемости их рода. Дарья и Семен отдавали последнее: делили крохи овса, собирали лебеду, сушили липовый лист. Мать часами баюкала первенца, пытаясь согреть в лютую зиму, пока отец искал хоть какой-то заработок. Родители буквально вырывали первенца из лап голодной смерти, и Василий выжил - вопреки всем законам той суровой поры.
1913 год. Николай. Два года спустя природа и экономика уезда сменили гнев на милость. Май 1913 года выдался теплым; империя шумно и пышно праздновала 300-летие Дома Романовых, что вряд ли радовало Семена, пережившего тюремное заключение и ссылку. В эти майские дни государь Николай II совершал свое знаменитое юбилейное путешествие по Волге. На фоне этого небывалого подъема и заготовок сырья на местных аткарских предприятиях, 20 мая 1913 года, в разгар весенней страды, Дарья подарила мужу второго сына. Нарекли его Николаем, уповая на заступничество Николая Чудотворца, чьи вешние празднества только отзвучали в уездных храмах.
1916 год. Татьяна. Шел второй год Первой мировой войны. Крестьянские руки уходили на фронт, но экономика Аткарского уезда, благодаря узловым железнодорожным станциям и огромным закупкам хлеба и скота для нужд армии, переживала парадоксальный сытый бум. Зима стояла суровая. 21 января 1916 года, в лютые январские морозы, на свет появилась долгожданная дочка Татьяна. Из всех девочек, рождавшихся у Дарьи и Семена, только ей суждено было выжить. Хрупкая, как узор на окне, она росла под защитой материнских молитв среди братьев единственной хранительницей женского тепла в доме, выстояв там, где угасли ее сестры.
1918 год. Леонид. Прежний мир рухнул, уступив место Гражданской войне. К лету 1918 года Аткарский уезд оказался в огненном кольце: продразверстки, крестьянские восстания против большевиков, разруха и политический хаос. Земля томилась от августовского зноя. 19 августа 1918 года, Дарья родила последнего сына, Леонида. Романовский блеск остался в прошлом, уступив место горькой и жестокой яви нового времени: мальчик родился инвалидом, с физическими недостатками кистей рук. Будто сама эпоха перелома оставила на теле младенца свой неизгладимый, надломленный знак. Но Семен и Дарья знали: этот ребенок, как и его братья с сестрой, пришел в мир, чтобы жить вопреки всему.

В 1921 году в стране, измученной революциями, гражданской войной и продразверсткой, опять произошел голод, вызванный страшной засухой, и, как следствие, неурожаем.
Газета «Саратовские известия» от 22.09.1921 г. публикует тревожную статистику по Аткарскому уезду: «Комитет помощи голодающим в Аткарске начал свою работу с 3 сентября. Был проведен учет голодающих. Большинство их – беженцы, жертвы империалистической войны, взрослых - 60%, детей - 40%. До середины октября комитет имел возможность давать голодающему населению и наводнившим город беженцам лишь по 0,5 фунта хлеба (чуть больше 200 граммов) на человека в день, иногда горячую пищу или небольшое количество овощей. 15 сентября 1921 года комитет открыл в Аткарске бесплатную столовую на 150 человек, но скоро пропускная способность этой столовой была доведена до 1000 человек. Осенью 1921 г. в Аткарске было зарегистрировано 666 голодающих и 996 детей. В июне 1922 г. голодало уже 9110 или 94% взрослых и 5185 или 90% детей. Цифра голодающих в уезде  детей в начале 1922 г. достигла 65406 (54%)».
По личному распоряжению «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина, возглавлявшего Центральную комиссию Помгола в Москве, в регионы потекли эшелоны с продовольствием. На местах распределением этой помощи ведал Губкомпомгол (Губернский комитет помощи голодающим). В охваченный бедствием Аткарский уезд для поддержки истощенного взрослого населения комиссия направила 11 893 месячных пайка. Паек состоял из муки, крупы, рыбы и соли, что дало питание 35% голодающим. В марте для взрослых было доставлено Международным комитетом помощи голодающим (Миссия Нансена) 3000 мясных пайков по 11 фунтов каждый, 744 пайка сельдей по 20 фунтов каждый.
Благотворительная организация США, возглавляемая будущим президентом Гербертом Гувером, Американская администрация помощи (American Relief Administration, ARA) в 1921–1923 годах во время катастрофического голода в Советской России развернула беспрецедентную по масштабам гуманитарную миссию. Они закупали и привозили в Поволжье поездами кукурузную крупу, муку, сгущенное молоко, жиры и медикаменты, открывали бесплатные столовые (в первую очередь для спасения детей) и выдавали продуктовые пайки. В апреле от АРА было отпущено 31000 пайков (по 30 фунтов каждый) для взрослого трудоспособного населения, что дало возможность удовлетворить в городе 64%, в уезде 33% голодающих. В июне число пайков АРА было увеличено до 56000, в Аткарске таких пайков получали 53% голодающих и 59% – в уезде. Детское питание английскими продуктами началось в декабре 1921 г., когда Английской Миссией (Международный союз помощи детям) было отпущено на уезд 5000 детских пайков и в следующие месяцы доведено до 15000.
Комиссии Помгола, производившие учет голодающих и распределение питания в уезде, приходилось напрягать все силы для того, чтобы вовремя оказать помощь там, где она была наиболее необходима. Благодаря этому в Аткарском уезде не было тех ужасов людоедства и трупоедства, какие наблюдались в заволжских уездах.

22 февраля 1919 года оборвалась жизнь восемнадцатилетнего Степана Семеновича Квасникова. Факт его кончины был официально зафиксирован в документах Даниловского волостного Совета крестьянских депутатов Аткарского уезда - местном органе новой советской власти на селе. Регистрацию провел Отдел записи браков, расторжения их, рождения и смерти. Это ведомство, унаследовавшее свое длинное официальное название еще из дореволюционных документов, фактически являлось прообразом привычного нам ЗАГСа, который в те годы только начинал формироваться после подписания в конце 1917 года Декрета о гражданском браке и метрических книгах.
Строгие архивные строки сохранили лаконичные сведения о юноше:
Дата кончины: 22 февраля 1919 года.
Возраст: 18 лет.
Последнее местожительство: деревня Медведевка.
Профессия: хлебопашец.
Причина смерти и место погребения: от болезни легких, село Даниловка.
За скупой формулировкой «от болезни легких» в те годы мог скрываться практически любой недуг - от крупозного воспаления и туберкулеза до свирепствовавшей тогда испанки. Из-за катастрофического дефицита квалифицированной медицины в уездах во время Гражданской войны диагнозы в волостных книгах часто записывались обобщенно, исключительно со слов родственников.
Примечательно, что в графе о том, кем именно было сообщено о смерти лица, значится родной дядя покойного - Григорий Матвеевич Рухлов. Тот факт, что государственная запись была сделана на основании его устного извещения, прямо указывает на то, что молодой хлебопашец Степан Квасников скончался дома, а не в больничных стенах. Его земной путь завершился там же, где он трудился, а упокоение он нашел на погосте села Даниловка.
Приблизительно в те же суровые годы оборвалась земная нить и второго старшего сына - Матвея Семеновича Квасникова. Предположительно, его тоже скосила «болезнь легких», ставшая в то лихолетье настоящим проклятием для уездных деревень.
И завершает этот трагический круг смертей гибель главы семейства - Семена Вонифатьевича Квасникова. Его нашли повешенным. Трагедия, случившаяся в эпоху тектонических сдвигов и разрухи, до сих пор окутана семейными тайнами, порождая несколько противоречащих друг другу версий.
Согласно воспоминаниям Людмилы Ивановны Степановой от 18 июля 2021 года, к ее матери, Татьяне Семеновне (дочери Семена Вонифатьевича), когда-то приезжала из Ленинграда двоюродная сестра Мария (предположительно, Мария Ивановна Кулешова - дочь Ивана Трофимовича Кулешова и Натальи Вонифатьевны). Услышав слова о самоубийстве, она горячо возмутилась: «Как вы могли такое подумать? Его убили и повесили, а дело просто не стали разбирать. Не мог он сам, у него же дети оставались!» Оставить младших сирот беззащитными любящий отец, по мнению Марии Кулешовой, не мог.
Владимир Иванович Варфоломеев (правнук Никиты Власовича Квасникова) также придерживался версии, что это не могло быть самоубийством. В переписке с автором данной книги от 17 ноября 2025 года, на вопрос о том, ходили ли слухи о врагах Семена Вонифатьевича, кратко, но емко ответил: «Это, возможно, соседское «дружелюбие». В те годы, когда Гражданская война разделила деревни на лагери, а старые обиды вспыхивали с новой силой из-за передела земли и имущества, жестокая расправа со стороны завистников или недоброжелателей была частым явлением.
Имеет право на существование и другая версия - глубоко личная крестьянская трагедия - самоубийство из-за долгов. В 1920-е годы Поволжье переживало жесточайший экономический кризис. Разорение после продразверсток, страшный голод 1921 - 1922 годов и последующие непосильные налоги новой экономической политики (НЭПа) загоняли вчерашних крепких хозяев в кабалу. Потеряв старших сыновей-работников, Матвея и Степана, Семен Вонифатьевич остался без мужских рук. Огромные долги, невозможность прокормить младших детей и страх перед неминуемым позором или разорением могли стянуть вокруг шеи измученного крестьянина невидимую, но удушающую долговую петлю, лишив его последней надежды.
Какая бы из этих версий ни была истинной, финал этой истории лежит гораздо глубже сухих фактов. Это повествование не просто о трагической смерти, а о гибели человека как личности. Независимо от того, оборвала ли его жизнь чужая жестокая рука, долговая кабала или невыносимая душевная боль, Семен Вонифатьевич пришел к своему печальному финалу полностью опустошенным. Его судьба была перемолота жерновами безжалостного времени, которое сначала отняло у него сыновей, а затем - саму волю к сопротивлению, подведя черту под жизнью некогда сильного человека.

Дарья Ивановна Квасникова (урожденная Иванникова) прожила долгую, исполненную великого терпения жизнь. На ее долю выпали испытания, способные сломить любого: она похоронила четверых своих детей, пережила трагическую гибель мужа, ужасы Гражданской войны и суровые тяготы Великой Отечественной. Это была невероятно тяжелая, жертвенная жизнь. Один только Бог ведает, каких нечеловеческих сил стоило этой женщине в одиночку поднять и вырастить оставшихся младших детей. Пройдя через все круги лихолетья, она до самого конца оставалась верна своему материнскому долгу, сохранив продолжение своего рода.
Долгие годы Дарья Ивановна не покидала родных мест, отдав все силы тяжелому труду на земле. Однако советская власть никак не оценила многолетний жертвенный труд простой труженицы, поднявшей и вырастившей в одиночку оставшихся детей: на старости лет она осталась без пенсии. Лишенная всяких средств к существованию, в конце жизни была вынуждена уехать в Пензу, где проживала на иждивении своего сына Николая. А на самом закате дней судьба забросила ее на Дальний Восток - вслед за дочерью Татьяной, которую назначили директором школы. На рубеже 1940-х и 1950-х годов семья Квасниковых оказалась в самом эпицентре грандиозных и пугающих исторических событий. На мысе Лазарева развернулось сверхсекретное строительство подземного железнодорожного тоннеля на Сахалин. Это был строго засекреченный объект системы ГУЛАГ (Строительство № 507). В тяжелейших условиях глухой тайги и вечной мерзлоты тысячи заключенных лагеря вручную и с помощью тяжелой техники пробивали шахтные стволы и штольни, готовясь уйти под дно пролива Невельского.
В этот период жизнь семьи протекала за колючей проволокой, в закрытом мире командного состава. Вокруг были офицеры, инженеры, начальники стройки и вооруженная охрана, руководившая лагпунктами. Школа, которую возглавляла Татьяна, была на особом счету, ведь в ней учились исключительно дети офицеров, чекистов и администрации лагеря. Квасниковы жили в здании этой же школы, и престарелая Дарья Ивановна, несмотря на слабость, до последних дней старалась помогать дочери по хозяйству и нянчить внучек.
Здесь же, далеко-далеко от родного дома, земной путь Дарьи подошел к концу. Дарья Ивановна умерла в марте 1952 года в возрасте 72 лет. Там, на скалистом и продуваемом холодными ветрами Татарского пролива мысе Лазарева, ее и похоронили - посреди режимного лагерного поселка, который так и не успел достроить секретный тоннель до смерти Сталина.

Воспоминания Людмилы Ивановны Степановой, записанные  И.А. Окороковой 7-го августа 2022 г.
О Дарье Ивановне Квасниковой: «Приехала она к нам в город Николаевск-на-Амуре в 1947 году, когда родилась Зина, чтобы нянчить ее. Со мной контакта не получилось. Она просила называть ее «бабуля», для меня это было ново, дико, и я замкнулась - мне было тогда 7 лет. Близких отношений у нас не сложилось, и бабушка всю себя посвятила Зине. Было впечатление, что она очень замкнутая. Я не видела, чтобы бабушка много разговаривала с мамой или еще с кем-то. Она все делала молча: ходила как тень по квартире, убиралась, готовила обед. Позовет только меня: «Люда, иди поешь», я поем и убегу. Она приехала из Пензы, где жила у сына Николая, который ослеп. У него в то время было, кажется, четверо детей. Те дети звали ее «бабуля», вот она и хотела, чтобы я ее так называла».
«Бабушка была большая рукодельница. Когда она была жива, она кроила и шила на меня платьица. Она ведь была глухая - возможно, еще и поэтому контакт с ней был плохой. Чтобы что-то спросить или поговорить с ней, нужно было очень сильно кричать».
«Рисовала бабушка прекрасно! Все время держала Зину на коленочках, перед ней всегда лежала толстая тетрадка, и она карандашом рисовала всяких барышень в шляпках, в кринолинах и в кружевах, которые вели на веревочке собачку. Видимо, это были воспоминания от ее молодости, от прежней жизни. Мужчин хорошо одетых рисовала. Люди у нее были изображены в движении: в наклоне, в повороте, а не просто в фас. В ее рисунках чувствовалось движение. Рисовала и животных - кошечек всяких. Зина как завороженная следила за ее рукой, за карандашом, пока бабушка рисовала.
Про мужа, Семена, ничего не рассказывала Она была очень замкнутая и никому ничего ни про кого не рассказывала».
«Я никогда не видела, чтобы она крестилась, и она никогда не говорила о Боге. Было такое впечатление, что она как бы отказалась от него. Но зато я видела, с каким вниманием она читала свежие газеты. Когда мы жили в школе на мысе Лазарева, у нас в квартиру было два входа: парадный - через школу, им пользовались все, и запасной, задний выход. Ключ от той двери был только у нашей семьи, и мы могли при надобности через нее заходить или выходить. И вот бабушка в редкие свободные минуты, когда все дела переделает, выходила через эту заднюю дверь на крылечко. Там было такое небольшое, уютное крыльцо с высокими боками. Она садилась, надевала круглые очки, разворачивала свежую газету и внимательно читала. Художественных книг она не читала, а вот за современными событиями по газетам следила регулярно. Вот такая была бабушка Дарья!
А ведь раньше все были крещеные, и она, видимо, тоже. Почему же у нее с Богом получился разлад? Видимо, слишком много она пережила. Еще в молодости ее мужа посадили, он два года отсидел в тюрьме. Потом в Гражданскую войну она потеряла двоих сыновей: они умерли в госпитале почти одновременно, наверное, от испанки. Вскоре после их смерти погибает муж. В Великую Отечественную войну приходит похоронка на старшего сына Василия, и в то же время младшего сына арестовывают по 58-й статье на 10 лет. Видимо, ее душа не выдержала всего этого навалившегося горя, и в итоге она практически стала атеисткой».
«До последнего дня она потихонечку двигалась, что-то делала, копошилась, а главное - всегда топила печку с вечера, чтобы тепло было спать. Мы жили тогда в школе - уже приехали на мыс Лазарева, где маму назначили директором. В марте 1952 года бабушка чувствовала себя слабо, неважно. Мама уходила на занятия и говорила ей: «Ты печку не топи, я приду и сама все сделаю, а ты лежи, отдыхай». Но бабушка махнула рукой: «Да ладно, справлюсь». Она истопила печку и после этого легла спать. Я тоже легла, это было вечером, а мать, видимо, еще преподавала в вечерней школе. Ночью я проснулась от какого-то шума. Бабушка хрипела, около нее стояли медики и моя мама, они оказывали ей помощь. Но в эту ночь она умерла. Ей было 72 года. Похоронили ее на мысе Лазарева».

БЛАГОДАРНОСТЬ Я.А. Барановой за детальную работу с архивными материалами.