Что рассказать о подвиге?

Алексей Капитонович Кошкин шел по улице старого заводского уральского поселка. Шел он в сторону школы, построенной лет двадцать назад на месте старинной церкви. Он шел, медленно переставляя ноги, будто нарочито прогуливался. Про себя Капитоныч, как все его называли, ворчал и ругался. «Постреленыш. Ну вот втравил же в историю»,– все это предназначалось десятилетнему внуку Кольке, который недавно вступил в пионеры и пригласил деда на первый пионерский сбор своего класса-отрядаа, посвященный Дню Великой Победы в Отечественной войне. Он попробовал отказаться от неожиданного приглашения, ссылаясь на занятость на работе, но любимое чадо пресекло все эти попытки одним: «Деда, к нам на линейку приходил директор завода и сказал, что ветеранов на сборы в школу он отпустит. Тебя отпустит, он это лично мне пообещал». А вчера к нему подошел заведующий конным двором Сивков и, улыбаясь, сказал: «Позвонил директор, завтра не работаешь, идешь на пионерский сбор в школу». Дальнейшее внутреннее ворчанье предназначалось супружнице Анфиме Ивановне, которую про себя и в очень узком кругу Капитоныч называл «Анафемой»: «Анафема старая заставила пиджак одеть с побрякушками, а то старая недокумекала, что я буду пострелятам-то рассказывать». На почти новом со счету раз надеванном пиджаке поблескивали орден Знак Почета, медали: За трудовое, военные За Москву, За Берлин, За Победу, за победные юбилеи и юбилеи Советской Армии. «Сама бы, Анафема, и шла. У самой-то и Звездочка боевая, и Отвага, и за Берлин есть. Нет ведь, старая, меня отправила», – ругал он про себя супружницу.
С ней он познакомился в берлинском госпитале в победном мае сорок пятого, когда очнулся после тяжелого ранения в голову. Тогда, открыв глаза, в туманном мареве он увидел красивую молодую санитарку в белом халате. «Очнулся милый, глаза открыл, теперь не закрывай. Скажи чего. Так доктор сказал: «Если в себя придет, пусть говорит». Вот очнулся и говори», – говорила она ангельским голосом. Алексей никогда не слышал ангельского гласа, но точно понял, что санитарка говорила именно ангельским. Губы его пересохли, во рту пекло: «Пить», не то просипел, не то подумал он. У девченки на глазах показались слезы: «Говори, говори, милый». «Пить дай, анафема»,– сипел раненый. Счастливые глаза санитарки исчезли, и он почувствовал, как ему в рот полился какое-то фруктовое питье. А девчонка продолжала щебетать: «Пей, родимый, пей. Меня Анфимой звать. Откуда ты мое имя знаешь?». Через неделю с помощью Фимы, так коротко и ласково он стал называть санитарку, он встал с кровати и, держась за ее плечо, сам сходил «до ветру». Девушка была выше его на голову очень плотного телосложения с толстой русой косой. Рядом с ней тщедушный и маленький Алексей казался ребенком, ее младшим братом что ли. А Анфима ему понравилась. Ласково и твердо придерживая его за руку, почти заново научила его ходить, одевать брюки и гимнастерку, застегивать пуговицы. Ранение было тяжелым, осколок мины срезал часть кости черепа. Хирург фронтового госпиталя поставил титановую пластину, но металл плохо приживался. Санитарка, как и он прошла всю войну. На ее гимнастерке светились орден Красной Звезды, медаль «За отвагу». После тяжелого ранения, когда она выносила раненых на курских полях, осталась в этом госпитале. В августе сорок пятого он выписался и был отставлен в чистую. В тот же день они расписались в политотделе госпиталя. На свадьбу главный врач подарил им по комплекту полушерстяного обмундирования и по паре хромовых сапог – подарок просто царский по тем временам. Из артдивизиона Капитонычу прислали его медаль и отрезы сукна ему на костюм и панбархата Фиме вместе с поздравлениями. С Фимой он прослужил уже вольнонаемным до сорок шестого. Тогда в сентябре ее уволили из армии в звании старшины. В тот день «Анафема» заставила его нацепить на гимнастерку с красноармейскими погонами медали За Москву, недавно полученные ими обоими За Берлин и За Победу… Так и пошли они через покоренный Берлин вдвоем она – старшина с орденом и боевыми медалями, и он – рядовой с «висюльками». Так и приехали они на Урал, на родину Алексей. Через год родили дочь Алевтину. Больше детишек им не дало, сказались ранения Фимы. Но в дочери оба не чаяли души. Аля выросла, окончила педучилище и тут вышла замуж за токаря завода Андрея. Через девять месяцев, как и положено, родила им с Фимой внука Колю. В нем он не чаял души, рассказывал по вечерам длинные бесконечные сказки, которые сам и сочинял по ходу, учил забивать гвозди, пилить и стругать, плести и чинить конскую упряжь. Когда Колька, так он называл внучка, пошел в первый класс, он отпросился на два час с работы и тихонько пришел в школу на линейку как был в рабочем. Стоял позади всех и смотрел на любимца, стоящего среди первоклашек в новом синем костюмчике с огромным букетом гладиолусов, нарезанных ему бабкой.
И вот любимое чадушко «сосватало» его на пионерский сбор в первый же свой красногалстучный день, когда он поздравлял Кольку с этим важным событием в его десятилетней жизни. И вот Капитоныч шел и думал: «О чем рассказывать, ничего такого я в жизни не совершил. Всю жизнь с лошадями. А ведь им пионерам-то надо что-то героическое…, а я что». Он действительно всю жизнь был с лошадями, с самого детства. Первой в его жизни была Машка – старая лошадка, жившая и трудившаяся на их домашнем дворе. Отец Капитон научил Лешку ухаживать за лошадью, прибирать конюшню, расчесывать ее, запрягать, управлять понятливой конягой. Алексей рос худым невысоким пареньком. Окончив семь классов, пошел и устроился на завод коновозчиком. Второй его рабочей уже лошадью стала кобыла с кличкой Марефа. Он быстро с ней сдружился, и они работали, понимая один другого. В сороковом его призвали в Красную Армию, в артиллерию. Алексей и не мог мечтать о таком счастье быть артиллеристом. Но оно было недолгим. Командир артдивизиона, увидев нового бойца, отправил его на конюшню ездовым третьего орудия. Под начало Алексей попала небольшая лошадка тувинской породы по кличке Грязнушка. Лошадь была белая с рыжими пятнами, черные пятна были на ее ногах и морде, видимо, поэтому ее и назвали так. Лошадка была выносливая и трудолюбивая. Она быстро стала понимать своего нового ездового. Проявляла преданность и недюжинный ум. С Грязнушкой он встретил душное и грозовое двадцать второе июня. Тогда ему на лафет уже расстрелявшей все снаряды пушки посадили с десяток испуганных прижимающихся друг к другу ребятишек – детей из их гарнизонного детского сада. Грязнушка покорно везла и пушку и малышей, а он шел рядом с винтовкой за плечами. Дивизион отступал, огрызаясь от наступающего противника. Вскоре пушку пришлось бросить. Алексей с Грязнушкой стали возить снаряды.
Там в декабре сорок первого под Москвой ему пришлось вместе с лошадкой пять раз пройти близ немецких позиций, доставляя снаряды, изготовившимся к наступлению новым пушкам. Эти орудия, которыми был перевооружен их дивизион, возили ЗИСы. А они с Грязнушкой были вспомогательным средством транспорта. Тогда возить снаряды он вызвался сам, так как грузовики пройти не смогли, а большой конский обоз враг мог засечь и уничтожить. Да и Грязнушка четко выполняла команды, не боясь близких выстрелов и разрывов, а еще она по натуре была молчаливая коняжка, что в той операции было немаловажным. Когда уже в предрассветном мареве они доставили пятые двадцать ящиков, командир дивизиона обнял его и пообещал представить к награде. Однако в первом же наступательном бою, майор был тяжело ранен, его увезли в госпиталь, и больше его Капитоныч не видел. Грязнушку убили в сорок третьем под Белгородом. И так уж сложилось, что за полтора года он сменил с десяток лошадей, пока не пришел к нему Орлик, поджарый буланый конь. С ним они тоже подружились сразу. Так и дошли они до самого логова. В Берлине возили снаряды, отвозили в санбат раненых.
Однажды… На улице, прямо на мостовой залегли наши пехотинцы. По ним со второго этажа бил немецкий пулемет, не давая поднять головы. Как они там оказались с Орликом… И тут впервые конь рванул сам, вперед, прямо под пулеметные очереди. Он растерялся, не смог отпустить вожжи и спрыгнуть в сторону. Уже убитый множеством пуль Орлик донес его под самые окна дома и упал с каким-то человеческим стоном. И он Капитоныч, наверное впервые за всю войну, сорвал с пояса одну за другой две лимонки, и как учили, вырвав кольцо, забросил их в то окно на втором этаже. После взрывов подошел к Орлику и заплакал. Он не видел как красноармейцы рванули к дому. К нему подбежал пехотный капитан, спросил: «Фамилия?! Спасибо, солдат, спасибо!». В это время сзади рвануло, он инстинктивно чуть повернулся и закрыл собою капитана. Затем удар по голове и темнота. И глаза Фимы. После возвращения он пришел на свой завод, на конный двор. Анфима стала работать в больнице. Возил, что прикажут, ремонтировал, когда видел, что нужно отремонтировать. Вообщем работал. В шестидесятом к ноябрьским его наградили медалью «За трудовое отличие». Когда принес медаль домой после торжественного собрания, на немой вопрос супруги ответил: «Не знаю, я ж беспартейный». Медаль она сама прицепила к нему на торжественный пиджак. Этот пиджак Капитоныч прямо ненавидел, одевать его заставляла по праздникам «Анафема». Хотя жили они душа в душу. Иногда, когда Капитоныч «перебирал», и в пьяной удали кричал: «Фимка, иди сюда, я тебя бить буду», супруга брала его под мышки, ставила на табурет, стояла и улыбаясь смотрела, как он машет руками… Затем так же укладывала его в постель и ласково говорила: «Спи, богатырь». Он засыпал. Раз, сквозь такой пьяный сон, он услышал, как дочь говорит: «Мама, зачем ты такое терпишь?». «Он такой, лучше всех. У него в голове я мозг видела. Он и сейчас за нас ту пластину носит»,– как-то особенно тепло ответила супруга дочке. После этого Капитоныч старался «держать марку» и не перебирать… В шестьдесят пятом ему к Победному юбилею вручили орден Знак Почета. И снова Капитоныч удивлялся: «Я ж не партейный»… 
«Привет, Капитоныч. Куда идешь такой нарядный?»,– окликнул его сосед Петр Иванович, тоже следующий по направлению к школе в пиджаке, украшенном Отечественной Войной, Звездочкой, Славой и десятком разных медалей. «Здоров. Да вот, мой-то стервец меня на сбор сосватал, иду, а о чем говорить даже не знаю»,– ответил Капитоныч, протянув Петру Ивановичу руку. Пожав протянутую пятерню сосед сказал: «Меня тоже внучка заставляет ходить, так я кино пересказываю какое военное, вот и ты так». В школу они вошли вместе. В фойе их встречали мальчишки и девченки в белых рубашках с красными галстуками. Фотографии на стенах разглядывали мужчины и женщины с орденами и медалями на пиджаках и кофтах… Капитонычу повезло с ним в классе оказалось еще двое ветеранов. Они долго рассказывали про свой боевой путь, затем сфотографировались с ребятишками. Те вручили им самодельные открытки с трогательными поздравлениями… На этом сбор закончился. Колька весь светился от радости.
Через два дня его прямо с работы вызвали к директору, оттуда на директорской «Волге» отвезли в районный военкомат. Там седой военком – подполковник, увешанный орденами и медалями, торжественно сказал: «Боевая награда нашла героя. Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и героизм, проявленные в битве под Москвой Алексей Капитонович Кошкин награжден Орденом Красного Знамени», а затем достал из красной коробочки орден и приколол его к рабочей блузе Капитоныча.
Дома, протягивая удостоверение и красную коробку супруге, он сказал: «Надо же, а за что…? Я ж беспартейный».
Через год Колька снова обязал деда пойти на пионерский сбор в школу, рассказать о подвиге, за который он был награжден боевым орденом. Капитоныч согласился…, вечером по телевизору шел пятисерийный фильм «Освобождение», будет о чем рассказать пионерам.