Профессор Поляков

Профессор Евгений Борисович Поляков зарезал главного редактора газеты «Путь к коммунизму» Фёдора Лукича Колия. По этой причине профессор стал часто наведываться к нам домой и вести долгие задушевные беседы с моим отцом за бутылкой коньяка.
Обычно он приходил вечерами по пятницам один или два раза в месяц: грузный, коренастый, всегда долго возился в прихожей, разуваясь и пристраивая свою обувь среди наших хаотически разбросанных башмаков, ботинок, туфель и кедов. По-моему, он и нашу обувь старался сортировать и правильно расставлять. После его визитов в прихожей становилось просторнее, вся обувь стояла как солдаты на плацу, готовая хоть в бой, хоть на парад, но свои кеды посреди этого порядка я находил потом с трудом, так как им, стремительным, порядок был вреден.
Профессор никогда не являлся один. Жены и детей у него в то время не было, зато он приводил с собой толстую болонку кобелька Чапу. Чапа за неимением собственной обуви не разувался, а тут же начинал стремительно носиться по всем комнатам босиком, если двери были открыты. Вместе с Чапой носился по комнатам и я, полностью копирую поведение собаки, только что не лаял, хотя сейчас я в этом не уверен: может быть и лаял иногда.
Мой отец приглашал профессора в самую большую комнату нашей квартиры, которую по советской привычке мы называли «зал». Назвать гостиной эту комнату в панельном доме хрущёвской постройки язык бы не повернулся, а в те годы я и значения этого слова толком не знал, хотя и слышал его неоднократно, а ещё чаще встречал в книгах нашей обширной домашней библиотеки. Книги я тогда читал запоем, хотя иногда использовал их не по назначению: выстраивал из них баррикады и башни для военных игр с братьями или друзьями.
Мой отец и Евгений Борисович усаживались за продолговатый невысокий столик, который назывался у нас журнальным. Столик этот имел отвратительный характер. Он совсем не выносил никакого интенсивного физического воздействия, поэтому у него регулярно подламывались и отваливались ноги во время наших с братьями игр и баталий. Отец одно время пытался склеивать места переломов, но этого ремонта хватало ненадолго. Дольше и крепче чем прочие действовал казеиновый клей, но он был менее всего эстетичен, так как оставлял заметные белые швы на фоне чёрной краски. Вонючий столярный клей был примерно в два раза слабее казеинового, и его крепости хватало примерно на неделю. Столярный клей отец разогревал на водяной бане, отчего по всей квартире разносился сильный запах псины. На мой вопрос о причине невероятного запаха отец разъяснил мне, что этот клей делают из вываренных собачьих костей, а кости эти вонючи. Вместе с клейким составом из костей вываривался и запах, всё вместе это и составляло формулу знаменитого на весь мир столярного клея. Одно время я думал, что мастера по изготовлению мебели и живодёры-собачники – это один профессиональный цех. Тогда я ещё ничего не знал об идее разделения труда. Когда я пытался узнать у отца, из каких костей варят казеиновый клей, то очень удивился, что его делают из молока. Молоко – текучая, совсем не клейкая субстанция. Кому только в голову могло прийти делать клей из молока? Казеиновой склейки хватало почти на месяц. Синтетические клеи – БФ-2 и ПВА – оказались совсем слабаками и скрепляли ноги столика не более чем на два-три дня.  В конце концов отец отказался от использования клеящих составов, просверлил в нужных местах ножек сквозные отверстия, вставил в них металлические штыри и навернул с обеих сторон гайки и контрагайки. С тех пор ноги у стола держались несмотря ни на что. Вот об эти гайки и разрывал себе то и дело штаны профессор Поляков во время посиделок с моим отцом.
Оба серьезных мужчины прежде, чем начать разговор, закуривали: отец крепкие «Казахстанские», профессор болгарские «Родопы» или «Шипку», послабее. Коньяк разливали почему-то в тонкие пивные стаканы, по стенкам которых многократно повторялась надпись по-чешски «На здравие!». Впрочем, иногда приятели пиво тоже пили, но коньяк и в этих случаях всё равно присутствовал на столе, так как профессор неизменно приносил с собой по бутылочке. Закуску почему-то они раскладывали всегда на газете: этого требовала неистребимая со студенческих времён отцовская привычка к походным разновидностям застолья, а также пламенная любовь и доверие к печатному слову. 
Во время первого визита в наш дом профессор Поляков расстелил на журнальном столике экземпляр газеты «Путь к коммунизму» с некрологом, сообщавшим о безвременной кончине главного редактора этого издания. Некролог я не читал, но заметил, что он занимал четверть газетного разворота, а портрет покойного составлял примерно половину некролога. Выкурив по сигарете, отец и профессор выпили, не чокаясь, по два пальца коньяку за упокой хорошего человека, каким был незабвенный Фёдор Лукич. Потом они тепло вспоминали о том, как много сделал покойный для становления газеты. Как много нужных и полезных рубрик им было предложено и внедрено. Во-первых, став главным редактором, он поменял название газеты: вместо индифферентной «Актюбинской правды» она получила гордое побуждающее к действию имя «Путь к коммунизму». Во-вторых, в газете появилась Галерея Героев Труда: графические портреты передовиков производства. Это была отличная идея: ведь на казённых фотографиях люди всегда выглядят напряжённо и неестественно – вот как сейчас сам Фёдор Лукич на фото в некрологе. А ведь настоящий художник может уловить какую-нибудь мимолётную, но очень важную характерную черту человека, поэтому рисованным передовик получался более живым и достоверным, чем на фотопортрете. Была в газете ещё одна важная и популярная рубрика – Доска Почета, на которой как в турнирной таблице помещали результаты социалистического соревнования. Как же радовались руководители районов, если видели себя в верхней части таблицы и как же они печалились, когда они отмечены были внизу среди отстающих. Газета была очень популярной и выходила значительным тиражом, поэтому весь город и область мгновенно узнавали об успехах или просчётах каждого, кто был упомянут в рейтинге. Какой хороший стимул для развития, для исправления ошибок и недочётов! В газете бывали интересные очерки, причём не только о стремящихся к коммунизму людях, но и о тех, кто двигался прямо в противоположном направлении. Если проходил громкий судебный процесс и ворюгу или убийцу приговаривали к смертной казни, то подробности их гнусных дел, от которых стыла в жилах кровь, красочно описывали бойкие перья. Такие очерки неизменно заканчивались фразой: «Приговор приведён в исполнение». Например, некто Адылов целыми вагонами тырил и сплавлял в соседнюю область красивые женские сапоги, а наши местные дамы из-за этого ходили как замухрышки в плохой невзрачной обуви. Расстреляли гада. По субботам была как баня для души: на последней странице газеты публиковали стихи местных поэтов. Мой отец тоже регулярно размещал в этой газете свои поэтические произведения, мечтая когда-нибудь подержать в руках и собственную книжку стихов. Как сейчас говорят – спойлер, –  этого так никогда и не произошло.
И вот случилась беда: от некачественного ли угощения где-нибудь во время важной командировки, по иным ли естественным причинам после праздничного застолья, но резко вдруг заболело у главного редактора в правом боку. Скорая доставила его в областную больницу, а там  – доктор Поляков. Хороший, между прочим, доктор, просто отличный, замечательный хирург. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает: что-то где-то как-то пошло не так, и пациент умер прямо на столе, а профессор Поляков просто обомлел от ужаса: ведь погиб не заурядный труженик  и даже не просто передовик, а целый главный редактор основной газеты нашей области, призывающей и активно ведущей всех нас в самое светлое будущие, – газеты, полной самых хлёстких и жизнеутверждающих передовиц. Умер человек не просто заметный, а в своём роде единственный и незаменимый. А красочные очерки в этой газете профессор Поляков тоже, как и я читал, и отлично знал, что значит «Приговор приведён в исполнение». Каждый волосок на теле профессора стал дыбом от ужаса, а ведь доктор был изрядно волосат и телом крупен, так что потрясение было изрядным.
Начали задавать вопросы и присматриваться к профессору Полякову. У родственников погибшего возникли нехорошие мысли об уровне нашей советской медицины и конкретно об этом эпизоде оказания хирургической помощи. Некоторые коллеги перестали с Евгением Борисовичем здороваться и обходили его стороной. Типография вдруг задержала выпуск монографии «Использование мацерированных стержней гусиных перьев для фиксации костных обломков и лечения сложных переломов», автором которой был герой нашего повествования. Профессор погрузился в размышления, стал задумчив и печален. Забывал вовремя кормить и даже выгуливать Чапу, отчего собачка схуднула, а в квартире доктора запахло столярным клеем.
Профессор взял отпуск за свой счёт в надежде, что всё утихнет само собой, если он не будет никому мозолить глаза. Разыскал на антресолях свою старую брезентовую палатку, которой он не пользовался со студенческих времён. Одолжил у соседа по лестничной клетке спальный мешок. Купил в магазине «Рыболов-спортсмен» набор крючков, грузил и поплавков, а ещё три катушки капроновой лески производства Вологодской лыжной фабрики. В магазине «Охотник» на колхозном рынке приобрёл котелок и к нему складную чёрную треногу с крючком. За всеми этими хлопотами чувство тревоги немного притупилось: вместо отчаяния и паники Поляков ощущал теперь только лёгкий холодок где-то между верхней частью объемного живота и нижней кромкой волосистой части груди. И холодок этот был постоянным и очень неприятным.
На следующий день профессор с утра пораньше закинул рюкзак и палатку в багажник горбатого «Запорожца» и бросил Чапу за спинку водительского сиденья, предоставив животному возможность самому отыскать себе удобное местечко.  Чапа недовольно взвизгнул, но потом вскочил на заднее сиденье и там устроился. Подумав несколько минут, Евгений Борисович поставил машину на нейтральную скорость и вытолкал своего железного конька-горбунка со двора в проезд. Этот странный поступок объяснялся желанием профессора улизнуть по-тихому, чтобы никто из соседей не знал, что он уезжает, а Чапа своим позвизгом навёл профессора на эту светлую мысль. Навык конспиративного поведения прорезался у профессора не без влияния недавно просмотренного сериала «Семнадцать мгновений весны». Только за воротами профессор завёл «Запорожец», крутанув коленвал пару раз изогнутой заводной ручкой, сел за руль и поехал из города в сторону Мугоджарских гор, серьёзный и молчаливый, как штурмбанфюрер Штирлиц, хотя внешне Поляков скорее походил на Бормана.
Именно там, у невысокого лысого горного хребта, на берегу речки Каргала Евгений Борисович встретился и познакомился с нашей компанией: с моим отцом, моими братьями и мною. Казалось бы, ну чего такого, сошлись рыбаки у одного водоёма, познакомились, перекинулись словечком, обменялись историями в тему. Но профессор Поляков увидел в этом знакомстве несомненный для себя знак перемены к лучшему. Он страшно был рад, что столкнулся на лоне природы именно с моим отцом, так как папа мой работал в отделе здравоохранения и науки нашего местного Областного комитета КПСС, для краткости называемого всеми обкомом партии.
Вот и стал по возвращении с рыбалки захаживать к нам Поляков на правах хорошего знакомого.
–  Представляет, Виталий Иванович, – я вот этими самыми руками всё у него из брюшной полости доставал. А там кал один сплошной был. Вот прямо этими руками я всё это вычерпывал. –  И Евгений Борисович, собрав ладони в ковшик, показывал, как он это делал: вынимал из живота главного редактора газеты «Путь к коммунизму» кал. Внешняя сторона кистей и толстые пальцы профессора поросли жёлто-рыжими волосками и словно всё ещё были покрыты той самой субстанцией, о которой он рассказывал, сидя у нас в зале за журнальным столиком. Левая штанина Евгения Борисовича уже была подцеплена одним из болтов, связующих и укрепляющих ножки стола. Ещё мгновение, и с лёгким треском небольшой клочок шерсти был навсегда вырван из новых полосатых брюк профессора: «А, чтоб тебя!». Мой отец в шерстяных синих трениках и в такой же олимпийке со смехом показал на небольшие дырки на своих коленях: «Я вот тоже постоянно цепляюсь за эти штыри. Видите, совсем новый спортивный костюм, а уже в дырках. Но от моих пацанов надо на болты всю мебель сажать, иначе раскурочат». Я потихоньку ретировался из комнаты: «Семнадцать мгновений весны я тоже видел» и умел действовать решительно и скрытно.
Я нацепил поводок к ошейнику Чапы и вышел с собакой во двор. Прямо около нашего подъезда стояла полная дама в шляпе с похожей на Чапу болонкой, только не такой жирной и не желтоватого оттенка, а совсем беленькой. Оказалось, что Чапа очень неплохой спортсмен, несмотря на хроническое переедание. Чапа бодрой рысью подбежал к беленькой собачке, обнюхал её и быстренько заскочил ей передними лапами прямо на спину сзади. Заскочив, Чапа стал бороться с чистенькой болонкой, явно пытаясь её повалить, –  уж очень Чапа дёргался и наседал. «Ах ты, гадина, а ну пошёл отсюда, кыш давай!» –  полная дама шикала на Чапу, а он и в ус не дул, знай себе боролся. «Мальчик, а ну убери немедленно своего кобеля! Ну что ты смотришь, тащи, бессовестный!» –  и сама она одной рукой потянула за поводок Чапу так, что обе собаки повалились на бок, а другой рукой тётка схватила меня за шиворот. «А ну немедленно идём к твоим родителям! Я им расскажу, какой ты хулиган. Я твоего отца знаю!» Ещё бы она не знала моего отца, эта толстая тётка! Я её узнал, это была Нонна Петровна, живущая в квартале от нас. Она была сослуживица отца. Когда мама была в командировке, то эта тётка приходила с книжками к моему отцу и они читали их до позднего вечера, закрывшись в зале. И мама потом говорила, что Нонна Петровна бесстыжая.
Нонна Петровна держала меня железной хваткой. Я бы мог её лягнуть, и она от неожиданности меня бы выпустила, но я почему-то не стал этого делать. И она потащила меня и обеих собак к нам домой. Дома ничего особенного не произошло. Нонна Петровна вскоре уже сидела за нашим журнальным столиком между полосатыми брюками профессора и синими трениками моего отца с мелкими дырочками на коленках. Нонна Петровна не отказалась от рюмочки коньяку, и вся троица долго ещё сидела в прокуренной комнате, из которой в нашу детскую доносилось мужское приглушённое гоготание и женское хихиканье. О собаках все забыли, и Чапа уже без помех боролся с беленькой болонкой под кухонным столом.
А через полгода профессор Поляков женился на Нонне Петровне, и они подарили мне щенка. Но родители щенка этого им вернули, потому что у него оказались глисты. А ещё через полгода профессор и Нонна Петровна снова пришли к нам в гости и подарили моим родителям новенькую книжку: монографию о лечении переломов. В этой книжке было много рентгеновских снимков срастающихся костей, скреплённых стержнями маховых гусиных перьев. Мы с братьями вырезали из этой книжки картинки, наклеивали их на картонки и собирали из них человечков. А потом играли ими в индейцев.
Профессора и Нонну Петровну я больше не видел. Говорили, что они надолго уехали в Африку. Когда я об этом узнал, то почему-то стал представлять Евгения Борисовича с бородкой как у Айболита, а Нонну Петровну с хвостом как у мартышки. А потом я вырос и перестал о них вспоминать и думать.