Один огонь на двоих

Спрашивают иногда, как я стал верующим.

А что ответить? Никак не стал. Само оно стало.
У нас в подразделении всякого народу перебывало.
Попадались и религиозники, и верующие, и атеисты. И просто люди, как я. Таких большинство, конечно.
И Егорычев не был особенным — такая же брань на пожаре, такой же хохот в пожарке, такое же пиво по вечерам.
Я тогда был совсем молодой, двадцати с небольшим.
Он семейный, две дочки уже между школой и замужеством. Жена на беговой дорожке все от морщин убегает, да не убежит никак.
Но праздники церковные он отмечал, особенно Пасху и Рождество. Остальные плохо знал.
Вот и вся церковность в нём.
И тут вот летом, на Петра и Павла. Почему-то запомнилось мне это название дня…
Так вот, вызов — жара стояла тогда азиатская какая-то, дуло все лето из Средней Азии.
Четыре дома за десять минут!
Мы схватились, заколотились, бросились и основным расчетом и запасным, который теми днями дежурил. В две машины.
Да куда там? Так горит, что с конца улицы лицо печет.
Первый дом даже тушить не стали — сгорел. А соседей нет, заброшенный участок. Значит, в ту сторону не пойдет огонь.
Со вторым домом мужики из запасного завозились.
А наш расчет дежурный — на четвертый.
И все бы залили хорошо: крыша уже сошла, но дом стоял. И пока огонь все внутри выжирал, мы соседний дом залили, намочили, а то рубероид под шифером уже начал плавиться, дымить.
А тут жуть: в окне четвертого — тень человеческая!
Как? Там ад настоящий. Только и того, что бесов не видно.
Бросились мы втроем, и сразу же на ребенка наткнулись. Девочку лет семи.
Живая, сидит на полу, под одеялом спряталась!
Видно, к окошку метнулась, да испугалась выпрыгнуть, высоко. Так мы ее и заметили.
А потом обратно убежала, в свою комнату. Напугалась, бедная, так, что и слов не помнит, а только глазками моргает.
Ну, третий наш боец на подоконник, мы ему подали, он и вышел с девочкой в то окно.
А мы с Егорочевым дом обследовали. Дым, огонь… Мало ли, может, еще ребенок или взрослый.
Никого не нашлось, да только пока мы в этой белой темноте ощупывали пустоты, рухнул потолок у стены: где окна — там лучше горит.
В общем, влипли по-настоящему: огонь все выходы перегородил, позади еще была «прохладная» темнота, без огня, но и она быстро светала.

— Мы сейчас! — крикнул мне Егорочев, как мог громко, потому что огонь в домах не горит молча. Он такой крикливый бывает, что мыслей подчас не слышно. — Вот эту сюда всунем, и нажмем. Балка поднимется, и можно выскочить.

И он указал на длинную железку… Водопроводная труба, отломленная им от магистрали.

Мы вонзили железо в огонь, между двух древесных плотей, быстро тающих в сгорании, и нажали, оба навалившись на рычаг.

Балка приподнялась, и между адом и обычной земной жизнью появился синий треугольник воздуха на фоне летнего неба.

Я посмотрел на Егорочева, наши лица были так близко, что я даже увидел крапинки синего на радужке его серых глаз.

— Ты потом… — прохрипел он. — Пашей меня звали. Ты в церкви панихиду… Ладно?

Я зачем-то кивнул, до сих пор не понимаю — зачем. Много об этом думал.

И после этого он закричал, упершись ногами в стену позади себя. И так раздал горящее в стороны, что стало возможным и проскочить.

И…

Столько лет прошло. Не знаю, как все это случилось, почему я не подумал о нас двоих, а подумал только о себе?

Ясно — почему. Автоматика эгоизма, так сказать.

Не задумываясь я бросился в тот синеющий жизнью треугольник и… оказался на клумбе с пионами, черными от жара огня.

Меня схватили, потащили куда-то, обдали водой.

Было холодно, резало глаза от дыма, я долго кашлял, а врач резал на моей спине ткань, огнем растворенную в закипевшей, как дерматин, коже.

Но в тот момент мне было не больно. Если не считать без конца, по кругу, безжалостно, повторяющийся в памяти звук грохота — так обрушились за мною горящие бревна, ставшие для Егорочева адским склепом.
А я по беспамятству какому-то все рвался обратно, хрипел что-то, но не понимал никто.
Да и сам я не понимал.
Скрутили, закинули в скорую, укололи что-то.
И было это без малого тридцать лет назад.
А службы я не пропускаю: хожу. И после Литургии заказываю панихидки.
А, веришь? Не отпускает. Не то, чтобы все время, но… Горит душа, как будто не залили мы дом тот.
Грохочет падающий потолок за спиной и Паша смотрит серыми глазами с синими точками. И говорит: «Ты в церкви панихиду… Ладно?»
«Ладно…» — думаю, и иду. И только там мне легче, хоть на улицу не выходи. Особенно летом, когда ветер горячий, азиатский дует. И небо летнее смотрит на меня, как глазами с синими точками.

Автор рассказа и рисунков: Иван Мордвинкин (2025)