Пуговицы

В двадцатых числах каждого месяца, получив зарплату, Ванин папа обязательно покупал в магазине шоколадные батончики: Ванечке, маме, дедушке с бабушкой и себе... Конечно, для любимого сынишки это был более чем скромный подарок: иные родители с получки покупали своим детям гораздо более дорогие сладости или игрушки, и в значительно большем количестве, но...

Но для Ванечки «батончики» были не подарком, а событием: самым важным событием, которого он с нетерпением ждал целый месяц. Особый, радостный смысл «батончиков» заключался вовсе не в сиюминутном наслаждении сладостью шоколадок, хотя ничего вкуснее их Ванечка не знал. Смысл был совершенно в другом: после ужина, за чаем папа, мама, дедушка, бабушка и он доставали свои батончики, разворачивали обёртки, и, отламывая от них по «квадратику» хрупкой шоколадной оболочки, внутри которой была тягучая сладкая начинка, торжественно угощали друг друга.

Взаимное угощение проходило без спешки, с какой-то особой игривой помпезностью и весёлыми пожеланиями: когда шутливыми, а когда и серьёзными... Каждый дарил по кусочку своего шоколадного батончика другим, получая взамен точно такие же кусочки, то есть в количестве лакомства ровным счётом ничего не теряя. Но, в результате этого торжественного взаимного угощения, обильно сдобренного добрыми словами и улыбками, Ванина душа насыщалась невероятной радостью оттого, что он – часть семьи: неразделимой дружной и верной компании, лучше, крепче и надёжнее которой нет ничего на свете... Ванечка чувствовал, что он – такой же важный и значимый, как и все взрослые в этой семье: как папа и мама, как дедушка с бабушкой... Он нужен всем и он любим всеми...

Прямо, как шоколадный батончик!

Семья. Любовь. Счастье. Тогда это были «взрослые» слова, ещё не до конца понятные маленькому Ванечке, и то особенное чувство, в которое все они погружались, с добрыми улыбками угощая друг друга и ответно благодаря за угощение, он называл словом «весело».

— Ванечка, но почему же тебе так нравятся эти «батончики»? — спрашивала его бабушка.

— Потомусто весело! — неизменно отвечал Ванечка, и все от души смеялись.

Это его «весело» было во сто раз слаще самых вкусных пирожных, вафель, зефиров, мармеладок, тортов, пастилы и конфет, вместе взятых: это было то самое чувство, то, самое главное в мире чувство, когда ты понимал, что на свете есть одно крошечное место - дом, где тебя любят, только потому, что ты – это ты, где живут самые важные и дорогие на свете люди: папа, мама, бабушка и дедушка... И всё в жизни происходит правильно и хорошо, и от этого всего тебя - от головы с нежными детскими волосиками до пяток твоих пока ещё совсем маленьких ног - наполняет огромная весёлая радость!

Позже Ванечка понял, что это и есть жизнь, что именно такие моменты делают жизнь настоящей и хоть чего-нибудь стоящей.

Он вырос, стал серьёзным и ответственным Иваном Константиновичем, которого все ценили за принципиальность и высочайшую порядочность, за твёрдость характера и удивительную жизненную прозорливость. И никто из друзей, и никто из врагов Ивана Константиновича даже представить себе не мог, что все эти его качества имеют своё начало в тех самых шоколадных батончиках, которые Ванечкин папа покупал вечером двадцать какого-то числа каждого месяца. Ванечке посчастливилось с самого раннего детства ощутить, наверное самые главные человеческие чувства – семейное счастье и настоящую любовь, и именно с чистотой и силой этих чувств он сравнивал всё, что потом происходило с ним в жизни.

В те нередкие моменты, когда жизнь поворачивалась к Ивану Константиновичу непарадной своей стороной, когда его начинали терзать тяжёлые переживания или сомнения, когда душа его попадала в состояние неопределённости или теряла привычные ориентиры, Ивану Константиновичу достаточно было лишь вспомнить, как с тихим хрустом отламывая квадратик шоколадного батончика, он с солнцем в душе и радостной улыбкой на лице дарил его папе или маме, дедушке, бабушке..., а они благодарно улыбались ему в ответ, и в этих улыбках жила тихая, но огромная, бесконечная и чистая, как слеза, любовь... И теплая , мягкая сила этого воспоминания почти мгновенно успокаивала его, рассеивала страхи и сомнения и всё в жизни быстро расставляло на свои места.

Но сегодня это впервые не сработало...

Слова врача ударили Ивана Константиновича в самое сердце и словно разбили его, как большое старое зеркало, на множество острых кусочков, в каждом из которых отразилось надвигающееся, кажущееся неизбежным горе. Иван Константинович вдруг ощутил себя одиноким, совершенно лишённым сил, опустошённым и беспомощным, словно висящим на краю пропасти на тонкой веточке надежды... Его планы, его рабочие дела и цели, его радости и заботы, и сам он, и все прошедшие и будущие годы его жизни в один миг потеряли всякий смысл, как только он услышал:

— Вашей маме стало хуже и сейчас она в реанимации. Скажу откровенно: ей может помочь только чудо. Мы делаем всё возможное, но понимаете, учитывая её возраст, её диагноз, ничего нельзя предсказать, кроме самого очевидного...
Врач, вышедший к нему в коридор из ординаторской, выглядел очень усталым. Закрыв глаза, он оперся спиной о стену возле открытого настежь окна и с жадностью вдыхал свежий сентябрьский воздух.

— Двусторонняя пневмония..., КТ показало..., — не открывая глаз, тихо говорил врач, как будто разговаривая сам с собой. — Кислород немного помог... Теряет сознание... Возможно, придётся подключать к ИВЛ... Возраст..., возраст, знаете ли... В общем, как вам сказать...

Он вдруг умолк и взглянул на Ивана Константиновича опустошённым от усталости взглядом, как будто хотел сказать, что он обычный врач а не всесильный маг и волшебник... Где-то на самом дне его грустных серых глаз, как показалось Ивану Константиновичу, всё же мелькнул огонек то ли врачебного упрямства, то ли последней человеческой надежды..., но такой маленький, почти призрачный... Доктор снова отвернулся и, задумавшись о чём-то своём, молча глядел в окно.

Иван Константинович ждал, что доктор ещё что-то скажет после этого своего «в общем...». И ожидая, отчаянно держался за свои спасительные воспоминания, и они пока ещё помогали ему, ещё были сильнее грядущей неизвестности... В его воспоминаниях передавались из рук в руки кусочки шоколада, сияли улыбки, звучали добрые слова, а над всем этим царила любовь, царило счастье... Сухим баском трещал камин и пели свои тёплые песни свечи... Камина и свечей, конечно в их «хрущёвке» быть не могло, но в воспоминаниях Ивана Константиновича они были, они согревали его своим добрым пламенем и дарили надежду: «Вот сейчас, сейчас... Доктор помолчит и скажет, что в целом волноваться не за что, потому что современная медицина...»

— Извините, это пока всё..., — помолчав, печально продолжил врач. — У меня два дежурства было подряд, вы не возражаете, если я... Больных в последние дни много поступает...

— Да-да, конечно..., — рассеяно ответил Иван Константинович, ещё не до конца веря, что врач не скажет ему ожидаемых спасительных слов..., но... доктор, грустно кивнув на прощанье, медленно ушёл в ординаторскую.

«Вашей маме может помочь только чудо..., — осталось звучать в голове Ивана Константиновича, — ничего нельзя предсказать, кроме самого очевидного...»
Кроме самого очевидного... А самое очевидное это...

И в следующий миг безжалостный ледяной ветер ворвался в его душу, и, злорадно радуясь скорому приходу беды, тяжёлым дыханием порвал нежные нити воспоминаний, стёр из памяти улыбающиеся любимые лица и заполнил всю его душу холодной серой пустотой... Пустив едкий дым, погасли свечи и огонь в камине... И душа Ивана Константиновича стала подобна остывшей развалине с разбитыми окнами и провалившейся крышей, прибежищу ночи и ветра, в которой с этой минуты поселилось его безысходное, горькое одиночество...

«Кроме самого очевидного...»

— На обед, на обед! — вдруг раздалось рядом.

Иван Константиновч вздрогнул. Неожиданно громкий голос буфетчицы, обходящей палаты, на несколько мгновений вырвал его из небытия. Унылый, полусонный ритм полуденной больничной жизни в один миг вернул свою утреннюю упругость и бодрость: из палат потянулись выздоравливающие с мисками и кружками. Шаркая тапками, они, вроде как не торопясь, проходили к буфету мимо Ивана Константиновича, с любопытством поглядывая на него, находившегося здесь в неурочное для посетителей время.

Но Иван Константинович уже не видел ни взглядов их, ни самих пациентов, не слышал ни противного шарканья тапок, ни гряканья выставляемых на прилавок буфета кружек и мисок... Он снова весь был сплошная чёрная пустота: слова врача запустили в его душу страх скорой и неминуемой беды, и этот страх выжег в нём всё, включая способность слышать, видеть и двигаться... Иван Константинович стоял и смотрел на отвратительный потрескавшийся пузырь вздувшейся бежевой краски на противоположной стене, а в его душевной пустоте всё звучали и звучали слова:
«...ничего нельзя предсказать, кроме самого очевидного.... Кроме самого очевидного..., кроме самого очеви...»

— Я кашу свою заберу, и кисель тоже, а запеканку очень попрошу вас отдать Марье Васильевне из третьей палаты, — отчётливо донеслось до Ивана Константиновича, снова вытащив его из кокона горьких мыслей. Обернувшись, он увидел невысокого седого человека в спортивном костюме.

— Сами и отнесите! — хмуро буркнула в ответ буфетчица. — Я вам не официантка!

— Ну как вы не понимаете, это же сюрприз! — ласково попросил седой человек. — И нести вам вовсе ничего никуда не надо. Маша... Марья Васильевна сейчас подойдёт, а вы ей и отдадите!

— А лезгинку вашей Маше не сплясать? — нарочито вредным, но не злым голосом спросила буфетчица.

— Ну, это – на ваше усмотрение..., — с улыбкой ответил седой. — Правда помнится мне, она не любит кавказские танцы.

— Слава богу! — подхватила шутку буфетчица. — А то я кинжал дома забыла!
В очереди засмеялись.

— Спасибо вам! Вы – чудесная женщина!

— Не задерживай, Сергеич! — недовольно крикнул из очереди низенький толстенький мужичок. — А то мы тут с твоей любовью голодными останемся!

— У меня не останетесь! — грозно рявкнула на больных буфетчица. — Ишь, какие: ни секунды подождать не могут! Что вам там колют, что вы такие нетерпеливые?

— Виагру! — ответил молодой парень, стоявший за толстеньким мужичком, и вызвал своей шуткой мгновенный взрыв громкого смеха.

— Эй, потише там! — крикнула дежурная медсестра со своего поста. — Врачи отдыхают после смены, им в ночную дежурить, а вы ржёте тут, как кони! Совесть есть у вас?
В очереди притихли, но шутить не перестали.

— Сергеичу, видать, двойную дозу колют! — сказал толстенький и мужики снова засмеялись, только теперь уже похрюкивая в кулаки...

— Сергеичу двойная доза нафиг не нужна! — раздался чей-то хриплый голос из конца очереди. — Медсёстры говорят, что он живчик, каких поискать: с того света только на характере выбрался.

— Это как? — переспросил молодой парень.

— А чёрт его знает, как! Я не спрашивал. Сказали, что на нём уже все крест поставили, а он...

— Атас, мужики, Маша идёт! — перебил его толстенький.

Иван Константинович снова обернулся и увидел подходящую к буфету немолодую, но приятную женщину в ярко-красном халате.

— Мальчики, пропускаем девочек вперёд! — протрубила буфетчица.

— Пропускаем, пропускаем! — загалдели мужики, а молодой парень, кивнув на халат Марии Васильевны, добавил — У нас всё равно красный!

Мужики снова хрюкнули в кулаки, Мария Васильевна взглянула на них и слегка улыбнулась кончиками губ.

— А вам, Мария Васильевна, снова подарок! — торжественно сообщила ей буфетчица, выставляя на прилавок дополнительную порцию запеканки.

— Да что вы? — с искренним удивлением ответила она. — Опять Сергей Сергеевич?
— Я не уполномочена! — с напускной строгостью ответила буфетчица, и обе женщины прыснули от смеха.

— А у меня с завтрака кефир остался, пойду ему отнесу..., — шёпотом поделилась с буфетчицей Мария Васильевна. — Сергей Сергеевич же любит кефир?

— И кефир тоже..., — хитро шепнула в ответ буфетчица и тут же сменила тон:— Так, мальчики чего не подходим? Особого приглашения ждём?

— О, мужики! Зовут! — воскликнул толстенький. — Айда заправляться!

«Айда...» Почему-то именно это слово побудило Ивана Константиновича дойти до реанимации, что бы попытаться что-то узнать там. Спустившись по лестнице на первый этаж, он долго ждал у двери, пока выйдет кто-нибудь, кто сможет ответить на его вопросы. Но реанимационная медсестра лишь подтвердила, что да, состояние больной стабильно тяжёлое, и что врачи, конечно же, делают всё невозможное... Поблагодарив сестру, Иван Константинович вышел из больницы, и, словно на автопилоте, зашёл в супермаркет — купить три шоколадных батончика: сегодня ж было двадцатое. Выйдя из магазина, сел в машину, завёл мотор.

«Кроме самого очевидного...», — всё повторялось и повторялось в его голове.
Он не помнил, как доехал до дома, так как всё делал автоматически: останавливался на светофорах, пропускал пешеходов, включал поворотники, перестраивался...
«Кроме самого очевидного..., кроме самого очевидного..., — повторял про себя Иван Константинович, ведя машину по запруженным вечерним улицам, — кроме самого очевидного... Какой у нас, всё-таки, богатый язык... Можно, не сказав ничего, сказать сразу всё, и даже не просто сказать, а отрезать, отсечь всё самое тебе дорогое, просто произнеся: «Кроме самого очевидного...»

Доехав и с трудом найдя место для парковки, Иван Константинович поднялся в квартиру.

Отсюда вчера «скорая» увезла маму. Остались её вещи, её запах, ощущение её рук везде: на чисто вымытой посуде, на аккуратно разложенных вещах и развешанной в шкафу одежде... А в идеальном порядке на столе, на старенькой этажерке и на прикроватной тумбочке, где находились особенно любимые мамой вещи и книги, даже проглядывалось спокойное и доброе выражение её лица с непременной лёгкой улыбкой на губах... И во всём окружающем мире, в этом маленьком и огромном космосе трёхкомнатной «хрущёвки» как будто бы до сих пор звучали мамины слова, которые она прошептала, когда её уносили на носилках санитары: «Сынок, ты не беспокойся, я скоро вернусь, ничего страшного, со мной так уже было…»

Видимо было что-то другое...

Закипел чайник на плите (Иван Константинович удивился, ибо совсем не помнил, когда он успел его налить и поставить), как-то сама собой, автоматически, появилась на столе дымящаяся чашка с чаем...

Иван Константинович сел за кухонный стол, опёрся о него локтями, скрестил пальцы и, положив на них воспалённую голову, стал снова пытаться выгнать из сознания эту бесконечно повторяющуюся фразу: «Кроме самого очевидного..., кроме самого очевидного..., кроме самого...» Он понимал: даже если «батончики» не помогли, надо всё равно как-то бороться, нельзя давать воли навязчивым мыслям, надо вспомнить или представить что-то ещё, более яркое, содержательное, памятное, тёплое... Может быть, какие-то другие воспоминания придадут сил...

Но это было очень трудно сделать. Словно какое-то колдовство повелевало им, лишало воли и принуждало принять горький смысл слов доктора, подчиниться ему и утонуть в чёрной холодной воде надвигающейся и кажущейся неминуемой беды.... Он даже видел перед собой эту воду: густую, холодную, тёмную, с маленькими синеватыми блёстками отражённого темнеющего неба на её гладкой поверхности.
В кармане то и дело звонил телефон. Он долго не отвечал, но потом всё же достал мобильный, но только для того, чтобы отключить звук. Он не мог говорить. Ему нужно было найти в душе опору для внутренней борьбы с этой бедой.
Положил смартфон на стол.

«Врачи в реанимации делают всё необходимое..., — подсказал ему внутренний голос. — Они стараются...»

«Кроме самого очевидного...», — ответил он внутреннему голосу словами лечащего врача, и добавил — «...помочь может только чудо...».

«Но этот Сергей Сергеевич ведь как-то же выкарабкался? На характере выбрался! А значит можно...» — не сдавался внутренний голос, и в затуманенном сознании Ивана Константиновича, как давеча в глазах доктора, слабо блеснул лучик надежды...
Он вспомнил вежливо просящий, умоляющий голос Сергея Сергеевича, когда он разговаривал с буфетчицей... Никакой твёрдости и стойкости характера в этом голосе не чувствовалось, скорее наоборот.

«Упросил, наверное, уболтал костлявую не забирать его пока...» — с горькой усмешкой предположил Иван Константинович.

И тут раздался длинный звонок в дверь. И ещё один, и ещё... Иван Константинович, поначалу решивший не открывать, вдруг подумал: «А мало ли? Вдруг что-то важное? Вдруг из больницы?»

На площадке стояла противного вида старушка в чёрной гипюровой кофте с синими блёстками люрекса. Не поздоровавшись, и даже не посмотрев на Ивана Константиновича, она, глядя в какую-то бумажку, прошипела сквозь зубы:
— Двести рублей на уборку подъезда.
— А вы кто, простите? — недовольно спросил Иван Константинович.
— Я кто? Я, к вашему сведению, старшая по подъезду! Могли бы и сами сообразить, если ваша мамаша вам не удосужилась сказать! — повысила голос гипюровая старушка и заглянула за спину Ивана Константиновича: — А, кстати, где она, позовите!
— Простите, мне сейчас не до этого. Мама в больнице. — тихо ответил Иван Константинович и потянул на себя дверь.
— Ка-ак это не до этого? — взвизгнула старушка, блеснув синеватым люрексом на чёрных кружевах своего гипюра, и неожиданно сильно дёрнула ручку на себя. — Я что, по десяти раз должна подъезд обходить? Некогда ему! Вот потребую через суд, побегаете вы тогда! Да ещё штраф заплатите...

Иван Константинович понял, что надо менять интонацию. Он резко распахнул дверь, немного подался вперёд и твёрдым голосом, в той манере, в какой он разговаривал с нерадивыми подчинёнными, спросил отпрянувшую женщину:
— Вы чего кричите? Я не обязан знать, кто вы такая, может, вы мошенница! Где ваши документы? А если в суде хотите пообщаться, то, пожалуйста! Только имейте в виду: я – юрист.

Он увидел внезапный испуг в её густо подведённых глазах и решительно добавил:
— Суд могу устроить, если надо. Хоть завтра! Угрожать мне штрафами вы не имеете права, поэтому...

Старушка не стала дослушивать. Выдав очередной сноп синих искр из своей чёрно-кружевной кофты, она молча отвернулась и стала звонить в другую квартиру. Но когда Иван Константинович закрывал дверь, то услышал:
— Больно умные все стали... А матерь, вона, до больницы уже довёл..., юрист!

Иван Константинович вздохнул, запер дверь, вернулся на кухню и снова сел за стол перед остывающей чашкой чая. Попытался вернуться к своим мыслям, к Сергею Сергеевичу, но перед глазами всё ещё стояла эта чёрная гипюровая кофта старшей по подъезду, отсвечивающая блёстками синего света. Что-то напоминали ему эти кружева и эти синие отблески, что-то такое уже было когда-то, давно, очень давно... Но что же? Он судорожно стал перелистывать в памяти картинки своей жизни, словно страницы в книге, но не вперёд, а назад, к началу, вспоминая события молодости, юности, детства... Ах, кажется вот, вот эта картинка, в самом начале, почти у самой обложки: переливающиеся холодным тёмно-синим светом мелкие драгоценные камни на чёрной кружевной мантии... Злая колдунья, мечтающая стать властительницей королевства...


Господи, откуда это? Когда же это было?
И вдруг он разом всё вспомнил, и его избитая и обессиленная несчастьем душа с облегчением обрушилась в детство, упав на него, словно на старую, бесконечно родную перину уютной домашней кровати...

**
В ту весну семьдесят какого-то года бабушка и дедушка впервые взяли своего любимого четырёхлетнего Ванечку на дачу. Был у них за городом небольшой огороженный проволочным забором клочок земли с железным вагончиком и тремя яблонями, и на этом клочке они выращивали картошку, свёклу, капусту, редиску, огурцы и другие овощи и зелень. В магазинах всё это было отвратного, полугнилого качества, на базаре – стоило втридорога, а здесь – вроде как само росло...

Ну, не само, конечно, выращивалось-то тяжёлым трудом и безграничным терпеньем дедушки и бабушки... А поскольку сил с возрастом у них не прибавлялось, то старички несказанно обрадовались, когда с ними за компанию отпустили Ванечку: они втайне надеялись, что полюбив с малых лет неприхотливую дачную жизнь, внук со временем вырастет в хорошего помощничка...

По поводу такого события родители купили сыночку новую обувку, и Ванечка, то и дело, поднимая ножки в блестящих резиновых сапожках, всю дорогу от автовокзала до дачи смотрел на пассажиров рейсового автобуса: заметил ли хоть кто-нибудь его обновку, и вообще, понимают ли они, что он, Ванечка, едет на дачу не просто так, а как взрослые, ра-бо-тать! Дачники же, у которых, почти у всех, в руках были тяпки, лопаты, грабли и вёдра, а на коленях – сумки или рюкзаки, сплошь были люди неразговорчивые, и ехали, крепко задумавшись о чём-то своём: наверное, о том, как они, прибыв на свои разгороженные крохотные дачные участки, будут там выпалывать бесчисленные сорняки и сажать в освобождённую от их наглого владения землю заветные добрые овощи.

Они думали всё это и смотрели при этом кто куда: в окна, вдаль, себе под ноги...
А на Ванечкины новые сапожки никто и не смотрел.

Автобус, знай себе, мчал по пыльной асфальтовой дороге под музыку из какого-то кино, которая мурлыкала из радиоприёмника, подвешенного над ветровым стеклом в кабине водителя. «Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта...», — то и дело повторял чей-то игривый голос. Дальнейший текст был для Ванечки непонятен.
— А вы тозе на дацу? — не в силах более молчать, наконец спросил Ваня усатого дядечку, который сидел напротив него и, кажется, один раз даже обратил внимание на Ванечкину блестящую обувку.
— Тоже. Да..., — с трудом пряча в усах улыбку, ответил дядечка.
— И я вот тозе. — озабоченно вздохнул Ванечка. — Дедуска с бабуской поплосили помочь... Оголод сазать.
И тут же сразу, боясь, что усатый дядечка перестанет на него смотреть и не будет больше с ним разговаривать, добавил: — А мне мама вот какие сапоски купила. Чтоб оголод сазать!
— Угу! — только и ответил усатый, отвернулся и стал смотреть в окно на солнце, то и дело выпрыгивающее из-за верхушек деревьев дальней лесополосы.

«Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта...» — продолжал петь радиоприёмник.
Ванечка, поняв, что с усатым дядечкой разговора не получится, стал глядеть по сторонам в поисках нового собеседника, и вдруг увидел, что на его сапожки, умиляясь, смотрит тётенька, сидящая наискосок от него. На коленях тётенька держала ведро, а в руке – два или три садовых инструмента, железные части которых были туго обмотаны тряпкой. Ванечке сначала понравилось, что тётенька на него так долго смотрит, но он не стал сразу этого показывать, а также, как и усатый, отвернулся и стал будто бы смотреть в окно. Правда, долго он так выдержать не смог, потому что ему было интересно: а продолжает ли тётенька смотреть на его новые сапоги?

И он как бы незаметно скосил глаза...

Тётенька продолжала смотреть и слащаво улыбаться.

«А это ведь не очень хорошо, что она глядит на меня и улыбается всё время, — вдруг понял Ванечка, — ведь она же думает, что я маленький ещё, а ведь я же уже большой, меня же дедушка и бабушка взяли помогать сажать огород!»

Что такое «сажать огород» Ванечка ещё не знал, и думал, что они приедут, а Огород стоит где-то в углу дачи, и его надо посадить на стул или на скамейку, чтобы он не убежал... Огород – это же большой и упрямый верзила в кепке, надвинутой почти на нос, примерно такой же, как долговязый хулиган Олежка с их двора. И посадить этого вредного и высокого Олежку-Огорода старенькие бабушка с дедушкой одни не смогут. Поэтому и взяли Ванечку, потому что без него – никак! И осознание того, что от него зависит так много, посадить целый Огород, наполняло Ванечкину душу гордостью, и ему было совершенно непонятно, почему это с таким важным человеком в новых блестящих сапожках не хочет разговаривать этот противный усатый дядька... А эта тётька улыбается ему так слащаво, как обычно улыбаются только малышам, агукающим в своих колясках! Они что: не видят, что он не малыш, что его взяли ра-бо-та-ть!

И, глядя прямо в глаза этой приторно улыбающейся тётьке, Ванечка крепко схватился за связанные вместе две тяпки и лопату, которые держал в руке дедушка: пусть эта тётька знает, что он приедет сейчас на дачу и будет этой тяпкой так тяпать, что ух!

Дедушка понял Ванин жест и гордо обнял его за плечи своей сильной жилистой рукой. Как настоящего товарища!

«Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта...»

**
— А где зе Оголод? — недоумённо спросил Ванечка у бабушки, когда они, отомкнув калитку, вошли на дачу. Никто, никакой верзила с лицом Олежки не стоял у забора и не смотрел оттуда упрямым взглядом на них: «попробуйте, мол, меня посадить...!» Ванечка вопросительно посмотрел на дедушку, потом на бабушку...

— Вот огород, Ванечка! — окинула бабушка рукой пустое пространство, заросшее травой и одуванчиками. — Вот здесь и будем сажать! Хочешь пить? Дать тебе водички?

— Не-а! — решительно отказался Ванечка, хотя, по-честному, пить-то он хотел... Но сначала надо было разобраться с огородом: раз это не нахальный верзила, стоящий в углу, то кто же? И как его сажать тогда? И куда?

Дедушка с трудом отпёр заржавевший за зиму замок и вытащил из вагончика небольшую деревянную скамейку.

— Бабуска, бабуска, — закричал обрадованный Ванечка, — мы на эту скамейку будем оголод сазать?

— Нет, Ванечка! — засмеялась бабушка.— Огород не на скамейку сажают. Я же показала тебе: это земля, куда сажают всё, что хотят вырастить. Закапывают в землю семена или целую картошку, поливают и ждут, пока вырастут сначала ростки, а потом – вкусные овощи, которые мы с тобой, с дедом и с твоими родителями будем зимой кушать.

— Семе...на? — переспросил Ванечка, услышав незнакомые слова. — Лос...тки?

— Да, семена. — ответила бабушка. — Одно семечко посадишь, появятся ростки, а потом из них вырастут овощи. Понял?

— Понял, — кивнул Ванечка, хотя, по правде, почти ничего не понял. Ростки – это в общем-то, ясно, ростки растут, а вот что такое семена: что они семенают? Он никак не мог себе представить их, семена эти: большие они или маленькие, круглые или длинные... С собой они их привезли, или они в вагончике стоят, там же, где и деревянная скамейка? Ваня ведь несколько раз уже заглядывал в вагончик: там было темно, висела какая-то старая одежда, и стояли принесённые бабушкой и дедушкой сумки. И никаких семян там не было и в помине...

— Но сначала, Ванечка, — продолжила бабушка, — нам надо удалить всю траву, вон её сколько!
— Я сейцас вылву всю твою тлаву! — заявил Ванечка и кинулся рвать траву прямо у себя под ногами. Ладошки его вмиг стали зелёными, а бабушка вдруг заохала: — Ох, Ванечка, не так, не так, ручками нельзя, порежешься... Это мы тяпками будем делать.

Они с дедушкой переоделись в вагончике в ту самую старую одежду, взяли тяпки и, встав рядом друг с другом, дружно стали бить этими тяпками траву. Ванечке даже смешно стало, что это так просто: он-то думал, что тяпкой как-то по-особенному надо тяпать, а тут надо бить по траве и всё...

Взрослые только специально говорят, что сложно, пугают, что «ты, мол, не справишься», «тебе будет тяжело», «ты же не умеешь». А чего тут уметь: бей и всё!

— Дедуска, дай я! — решительно попросил Ванечка у дедушки и тот, к удивлению Ванечки, без возражений отдал ему свою тяпку. Ванечка попробовал поднять её: тяпка оказалась длинной и очень тяжёлой. Тогда, смело перехватив черенок покороче, Ванечка, хоть и с трудом, но поднял тяпку и изо всей силы обрушил её на цветок одуванчика.
Одуванчик, в который попала изогнутая державка тяпки, от удара сразу же вдавился в землю.
— Вот, дедуска! — победно прокричал обрадованный Ванечка. — Я побил одного...

— Нет, Иван, так не пойдёт! — сердито покачал головой дедушка. — Надо не бить сорняки, а срубать.

И он показал внуку, как правильно полоть сорняки. Ванечка попробовал правильно, у него уже почти получилось, но тяпка была очень тяжёлая и Ванечка быстро устал. На этот раз от воды он отказываться не стал, а, когда вдоволь напился и отдышался, бабушка достала ему из сумки его любимую машинку и сказала:
— Давай, Ванечка, поиграй пока с машинкой, а мы с дедом быстренько сорняки прополем. А как земля готова будет, начнём с тобой огород сажать!

— И я буду оголод сазать? — обрадовано воскликнул Ванечка, постепенно привыкая к мысли, что огород — это не долговязый хулиган в кепке, а обыкновенная чёрная земля, куда зачем-то закапываются какие-то таинственные семена...
— Конечно, будешь! — ласково ответила бабушка. — А теперь играйся и не отвлекай нас с дедом, хорошо?
— Холосо! — ответил Ванечка. И тут же спросил: — Бабуска, а когда ты показешь мне семе...на?
— Потерпи, Ванечка! — улыбнулась бабушка. — Как начнём сажать, покажу!
Зря она так сказала! Потому что всё то время, в течении которого бабушка с дедушкой пололи сорняки, Ванечка держа в руках машинку, крутился вокруг них и всё спрашивал про семена... А потом спрашивал, скоро ли прополятся сорняки. А потом спрашивал бабушку, когда уже она покажет ему семена. А потом советовал дедушке сильнее бить тяпкой по сорнякам, чтоб быстрее всё прополоть А потом снова спрашивал бабушку про семена... А потом...

— Да покажи ты ему семена эти, пропади они пропадом, — в сердцах рявкнул дед бабушке, а от бабушки рикошетом отлелело в Ванечку:
— Ты что, Ваня, смирно посидеть не можешь? Я же просила тебя: играйся и не мешай!
Ванечка надулся и отошёл. Играть в машинку ему совершенно не хотелось: что он, маленький, что ли? И, в конце концов, он же работать приехал, а не в машинку играть!

Слава богу, что вскоре дедушка с бабушкой закончили полоть и уселись рядом на маленькую скамеечку – отдохнуть.

— Бабуска, ну где семе...на? — подбежал обрадованный Ванечка.
— Сейчас, сейчас, — тяжело дыша, прошептала бабушка. Видно было, что они с дедушкой очень устали. — Сейчас отдохнём чуть-чуть, попьём чайку и я всё тебе покажу!
Ванечка терпеливо дожидался, пока они напьются чаю из красного ребристого термоса. Сам он чай не любил, потому что любил какао, а и то, и другое нельзя же любить одновременно, это же как-то неправильно... Зато бабушка дала ему печенье, которое он очень любил, и он его грыз, посматривая, однако, исподлобья на бабушку с дедом в сердитом ожидании: когда же они покажут ему такие желанные семена.

**
Он сильно удивился, когда, наконец, их увидел: одни были похожи на песочек, другие – на горох или пуговицы...

Пуговицы...


Ванечка очень любил играть в пуговицы. У мамы была большая жёлтая коробка, в которой этих пуговиц было – тьма тьмущая... Ванечка выбирал из коробки свои любимые и играл с ними в королевство. Игру придумала мама. Маленькие зелёные пуговки с двумя дырочками она сделала солдатами – потому, что это были пуговицы от папиной военной рубашки. Для командования солдатами нашёлся командир – небольшая жёлтая выпуклая пуговица с тоненькой чёрной металлической ножкой и маленькой звездочкой на металлической груди. Эта пуговица была от папиной военной фуражки. А самым главным в этой маленькой армии мама сделала генерала – большую важную жёлтого металла пуговицу с огромной звездой, срезанную с папиного военного парадного кителя. Генерал был толстый и своенравный, и не терпел никаких пререканий. Его задачей была охрана короля – самой большой пуговицы в маминой коробке, коричневой, с четырьмя дырочками и красивым золотым ободком.

Король был очень энергичным, любил веселиться и ненавидел скуку.
— А вот это у нас будет злая колдунья, — вдруг сказала мама и, покопавшись в коробке, выложила на стол очень красивую пуговицу, словно одетую в чёрное кружевное платье с нашитыми на него тёмно-синими драгоценными камнями. Ване этот наряд очень напомнил халат тёти Лиды со второго этажа, которая частенько заходила к ним позвонить по телефону, так как у неё дома телефона не было. Тётю Лиду в их семье никто не любил за её болтливость и злой язык, но позвонить всегда пускали: ведь как откажешь-то, соседи же, да и приходила тётя Лида позвонить каждый раз не просто так, а «по очень важному делу»!

— Злая колдунья, — продолжала мама, — мечтает пленить короля и занять его трон. Генерал знает это и всеми силами старается не подпускать эту ведьму к королю, но та обманом, а чаще – колдовством всё же ухитряется проникать во дворец с целью нанести королю какое-нибудь зло. Но король у нас, Ванечка, слава богу, человек неглупый, и все попытки злой колдуньи пока безуспешны.

Однако ведьма ещё и повелевала целой толпой белых костяных пуговиц – большой бандой разбойников. Она то и дело заставляла их нападать на солдат охраны короля, чтобы перебить их всех и заставить короля покинуть свой трон.

— Но на наше счастье, Ванюшка, — завершала мама свою историю, — немногочисленные, но доблестные солдаты королевской охраны сражаются храбро и умело, и ещё ни разу не позволили трусливым разбойникам победить... Следи, сынок, внимательно за своим королём, не давай злой колдунье возможности исполнить свои чёрные замыслы!
— Ага! — бодро отвечал Ванечка, с лёту усвоив свою главную задачу. — Мам, а что такое боб...лестные?

**
На столе вспыхнул экран смартфона: звонила жена. Он нажал «ответить».
— Как дела, Вань, что ты не звонишь? — осторожно спросила она.
— Маш, пока ничего определённого..., — ответил Иван Константинович. — Доктор говорит, наблюдаем... Я сейчас у мамы на квартире, скоро приеду.
— А-а-а, понятно... Сам-то ты как?
— Нормально.

— Да я слышу по голосу, какое там у тебя «нормально»... Вань..., ты помни, что мы с Никиткой у тебя есть, что мы вместе с тобой переживаем и очень тебя ждём!
— Да, я помню, конечно... Спасибо... Тут ещё старшая по подъезду некстати заявилась...
— О, господи, эта мегера... Чего хотела...
— Про уборку подъезда долдонила, денег просила... Да всё, проехали...
— Слава богу. Вань, это..., сегодня же двадцатое, Никитка спрашивает, не забыл ли папа про батончики?
— Нет, не забыл, конечно... Купил уже... Не переживайте, я скоро буду!
— Хорошо, любимый, приезжай скорее, вместе легче... Целуем тебя!
— И я вас...

Он нажал «завершить», и почувствовал, что в его душе словно повеяло свежим ветерком, что ей стало немного легче, и даже стоящая перед глазами картинка – тёмная вода с синими отблесками вечернего неба – стала как будто светлее...

Сегодня будут «батончики» - они с Машей и Никиткой снова будут угощать друг друга кусочками шоколадного лакомства. В сознании снова возник образ уютного дома с высокой крышей и палисадником: он был прекрасным и родным, и в его больших окнах за красивыми занавесками спокойным тёплым огнём горели свечи и пылал камин... И там, в этом доме живёт его семья: Маша с Никиткой. Они ждут его, любят его, переживают за него... И он их любит. И всё так, как в его детстве. Только камин и свечи на этот раз – настоящие...

Он задумался: удивительно, то, что детство не проходит, оно продолжает жить даже в самом взрослом человеке, оно, оказывается, пронизывает его всего: и тело, и душу, и всю книгу его жизни, каждую страничку, каждую строчку... Детство – в каждой клеточке организма, в каждой мысли и эмоции, в каждом поступке. Только оно невидимое. Вот и сейчас: на него надвигается большая беда (в голове снова мелькнула фраза доктора: «кроме самого очевидного...»), которая представилась ему бездонным омутом, с тягучей чёрной водой и на волнах – мелкими блёстками отражений тёмно-синего неба... Он стал вспоминать, откуда этот образ, эта картинка, а оказалось, что это из его далёкого детства, когда он, четырёхлетний, играл с мамиными пуговицами, и была там злая колдунья, которая пыталась разрушить светлый мир королевства и установить над ним свою чёрную власть... И ведьма эта носила черные кружева, поблёскивающие синими самоцветами... Красивая была пуговица, страшно красивая...

Как старшая по подъезду...

И знала та ведьма, что главная боль короля заключалась в том, что не было с ним его любимой королевы, и от этого ему было скучно, и он от скуки грустил, слабел, терял желание жить и бороться...

И если бы королевы не было бы вообще, то это было бы ещё полбеды, а настоящая беда была в том, что, королева-то была: самая красивая пуговица в маминой коробке, золотая с красным перламутром. Но это была особенная пуговица, и мама не разрешала Ванечке играть с ней.

— Ванечка, эта пуговица – образец, — говорила мама. — Я хочу найти в магазине такие же и тогда попрошу тётю Валю сшить мне красивый праздничный костюм с этими пуговицами. Я уже и ткань купила. А если ты потеряешь эту единственную пуговицу, я такие же найти не смогу, и моя мечта не сбудется. А я, знаешь, Ванечка, закрою глаза и ясно-ясно вижу себя в своём новом костюме с этими чудесными пуговицами... В нём твоя мама будет самая-самая красивая! Как королева! Хочешь самую-самую красивую маму–королеву?

— Хотю! Очень хотю! — неизменно восклицал Ванечка.
— Вот поэтому ты эту пуговицу никогда не бери, а то, не дай бог, ещё потеряешь... ! Хорошо?
— Холосо, мама! — отвечал Ванечка и думал при этом, чтобы и у него когда-нибудь появилась такая же красивая мечта... Но не про костюм, конечно! Он же мальчик, зачем ему красивые костюмы? Про что-то ещё мечта, правда, про что, Ванечка пока не знал.

Обещание своё Ваня держал, как и положено мужчине, но... король без королевы скучал всё больше и больше, и тоска по ней отнимала у его величества последние силы... И однажды король заскучал так сильно, что чуть не проиграл сражение разбойникам, внезапно атаковавшим его королевство по навету злой колдуньи. Король, отчаянно бросившись в самую гущу схватки, чудом избежал гибели от сабель и ножей окруживших его разбойников, и, ещё не веря в своё спасение, прокричал генералу:
— Очевидно, братец, рановато мне ещё в могилу, а?

На что генерал, стирая с лица пороховую копоть рукавом рассечённого вражеской саблей мундира, горестно прорычал:
— Очевидно то, ваше величество, что нам с вами помогло только чудо, и в следующий раз мы точно не выстоим!

Услышав это, Ванечка очень-очень попросил маму дать ему свой «образец» на время, чтобы король повстречался со своей прекрасной королевой, побыл с ней, и хотя бы на время перестал скучать. Он несколько раз повторил ей горькие слова усталого генерала.

И мама, немного подумав, согласилась:
— Ладно, Ванечка, вот, бери! Но, как только поиграешь, тут же верни мне пуговицу! Помни: она для меня очень важна!
И Ванечка, наигравшись, и увидев, что король вновь весел и полон сил, а разбойники, видя это, расстроились и вернулись в свой лес, возвращал маме золотую с красным перламутром пуговицу:

— Всё, мам, я поиглал!
— Король твой успокоился?
— Да, он поговолил с кололевой и стал опять весёлый и смелый!
— Иш ты, какой ловелас этот твой король!
-- А что такое лови-лаз?

Так продолжалось некоторое время, в течение которого дела в Ванечкином королевстве вполне наладились. Даже чёрная злая колдунья ничего не могла добиться: счастливый и весёлый король вместе со своим суровым генералом и бравыми солдатами под командованием храброго командира играючи отбивали атаки многочисленных, но неумелых и трусливых разбойников.
Но чёрная ведьма была очень могущественной, и, чтобы добиться желаемого, она решила применить очень сильное и коварное колдовство...

**
— Ну, что, Ванечка, пойдём сажать огород? — спросила бабушка и, аккуратно сложив пакетики с семенами в коробку из-под обуви, пошла на очищенные от сорняков и свежевскопанные грядки. Ванечка с маленькой зелёной лейкой побежал следом.
— Вот смотри! — начала рассказывать бабушка. — Сначала посадим свёклу: делаем бороздку и аккуратно и равномерно кладём семена. Потом закапываем и поливаем. Лей сюда...

Бабушка говорила и делала всё это одновременно. Они посадили свёклу, морковку и горох, когда Ванечка, который то и дело бегал к бочке наполнять водой свою лейку, вдруг спросил:
— Бабуска, а можно всё-всё посадить в землю, чтобы вылосло?
— Конечно Ванечка! — ответила ему бабушка, естественно, думая, что Ванечка говорит о семенах. — Посадишь одно семечко, а вырастет много вкусных плодов!
А Ванечка-то думал совсем не об овощах, и вовсе не об овощах спрашивал. Он вспомнил о маминой мечте сшить праздничный костюм с пуговицами-королевами. И о том, что мама уже давно-давно ищет такие пуговицы в магазинах, и никак не находит...

«Так ведь надо же посадить пуговицу-королеву в землю, полить, и тогда вырастут новые пуговицы! — подумал Ванечка. — Они же так и появляются: бабушка же сказала: в землю всё сажают и потом из земли всё новое вырастает!»
— Бабуска! А мы завтла поедем оголод сазать? — спросил Ванечка, очень обрадованный своей неожиданной идеей.
— Конечно, поедем! — немного удивилась вопросу бабушка. — Картошку завтра сажать будем. А что, тебе понравилось на даче?
— Очень, очень понлавилось! — ответил обрадованный Ванечка, счастливый тем, что завтра он сможет реализовать свой план и осчастливить маму.
А бабушка, услышав такой ответ, поняла его по-своему и с довольной улыбкой переглянулась с дедушкой, который тоже радостно улыбнулся: внуку нравилось на даче, и это для старичков был очень хороший знак!

В общем, каждый радовался своему.

А злая колдунья наслаждалась предвкушением близкой удачи...

Может быть, из-за ведьмы этой Ванечка в ту ночь плохо спал: ему очень хотелось поскорее посадить в землю пуговицу-королеву, чтобы вскоре на грядке вырос целый кустик таких пуговиц, которые он сорвёт и подарит маме, чтобы она наконец смогла сшить себе праздничный костюм.

Утром в автобусе Ванечка никак не мог дождаться, когда они доедут до дачи, и так весь искрутился на своём месте, что дедушка даже сердито прикрикнул на него. Дедушка ведь не знал, что у Ванечки в кармане лежала заветная пуговица, которую он перед отъездом потихонечку вытащил из маминой коробки, а в груди при этом свербило неприятное чувство от того, что взял её, не спросясь у мамы.
Может, всё-таки надо было бабушку спросить?

«Ну а как я спрошу бабушку? Она же сразу маме расскажет всё, и сюрприз не получится!» — в сотый раз уже рассуждал Ванечка, и убеждал себя, что он всё делает правильно. Он успокаивался ненадолго, но вскоре неприятное ощущение снова начинало царапать где-то в груди своими острыми колючками. И всё начиналось заново: все эти муки сомнений, заставлявшие Ваню без конца вертеться в автобусе, переживая и очень желая поскорее совершить задуманное...
«Посажу пуговицу в землю, полью и новые вырастут..., — убеждал себя Ваня. — Бабушка же сказала: что угодно можно сажать, всё вырастет!»
Но почему-то это не особо его успокаивало... В груди кололось что-то противное, что-то свербило и царапалось...

Наконец, добрались до дачи. Дедушка с бабушкой отправились сажать картошку, а Ванечка, сделав вид, что играет с машинкой на другом конце огорода, стал сажать свои пуговицы. Сначала он посадил, прикопал и хорошо полил пуговиц-солдат, чтобы их стало больше, и королевство было бы в полной безопасности. Потом посадил командира: надо же будет кому-то командовать новыми солдатами.... И, в самом завершении своего таинственного действа, Ваня посадил в землю, прикопал и полил пуговицу-королеву. Ну, конечно, он не сразу закопал её, а ещё немного посмотрел на эту красно-золотую красавицу, будто прощаясь с ней ненадолго. Королева великолепно смотрелась на фоне серо-чёрной земли, её золотые края освещали ямку тонкими лучиками отражённого солнца, а красный перламутр как будто светился изнутри... Внезапно Ванечке показалось, что королева что-то шепчет ему, о чём-то тревожится, словно хочет предупредить..., и он даже наклонился ухом к ямке, чтобы услышать, но не смог разобрать слов. А, может, она и не говорила ничего... Ох! Ванечке было очень трудно закапывать пуговицу: в его душе опять закололо, засвербило то самое неприятное чувство, что он что-то делает не так..., но тут он увидел, что бабушка с дедушкой уже идут пить чай, и одним движением засыпал королеву горстью земли.

И вылил остатки воды из майонезной баночки, которую нашёл в вагончике.
— Ты тоже что-то сажаешь, Ванюша? — усмехнулся дед (от взрослых почему-то никогда ничего не скроешь).

— Нет, я плосто..., — ответил было Ваня, и вдруг осознал, что если дед начнёт спрашивать его, что он там делал в земле, то ему нечего будет ответить.
Но уставший дедушка не стал расспрашивать Ваню. Он очень хотел чаю.

**
Прошла неделя. Ваня каждый день ходил в детский сад и думал про пуговицу–королеву, посеянную на даче: выросли или не выросли новые пуговицы? Он очень ждал выходных, чтобы проверить свою грядку, но в пятницу грянул дождь с грозой, и поездку на дачу пришлось отложить до следующих выходных.

Всю субботу и всё воскресенье Ваня играл в пуговицы. Там всё было плохо: король снова заскучал, и, кроме очередной встречи с королевой, его совершенно ничего не интересовало. Генерал, внезапно оставшись без командира и большей части солдат, готовился к самому худшему, и, позабыв про сон, сутками простаивал на наблюдательном посту, для того чтобы не прозевать вражескую атаку. Но разбойники не нападали, словно ожидая чего-то. Лишь злая колдунья, то и дело появляясь у стен королевского замка, пыталась правдами и неправдами проникнуть к королю, но генерал был непреклонен, и даже один раз пригрозил колдунье своей саблей. Несмотря на относительное спокойствие в королевстве, Ваня чувствовал: так долго продолжаться не может, надвигается какая-то беда, а от всех бед в этой стране было одно средство – королева. Но её-то как раз и не было, она осталась на огороде, под землёй...

Ваня очень волновался за короля, а ещё очень боялся, что маме вдруг понадобится её пуговица-образец, и тогда вскроется тот ужасный факт, что Ваня без спросу взял её из маминой коробки. Поэтому Ванечка очень-очень ждал поездки на дачу, которая должна была решить все проблемы...

Наконец, наступил вечер пятницы и дедушка стал собирать дачные сумки. Тем временем пришла с работы и бабушка.
— Вы завтла поедете с дедуской на дачу? — нетерпеливо спросил Ванечка..
— Конечно, Ванечка! А ты, что с нами хочешь? — с надеждой улыбнулась бабушка.
— Да, бабуска! Я вам помогать буду!
— Уже, наверное, взошли семена ваши! — крикнул из комнаты дедушка, читавший газету.
— Как это «взош...ли»? — спросил Ваня.
— Ну, там, где мы сажали семена, появляются маленькие-маленькие росточки, — показала бабушка пальцами размер этих всходов. — Свекольные, морковные...

«И мои пуговичные росточки, наверное, тоже взош...ли?» — радостно подумал Ваня и сказал, что очень хочет увидеть росточки. К огромной радости бабушки с дедушкой.
Предвкушая встречу со своими пуговичным ростками, он снова так волновался, что места себе не находил в автобусе, и вертелся, и бесконечное количество раз вставал и садился на своё место, пока дедушка снова не наругался на него, пригрозив больше на дачу такого вертлявого не брать... Ваня вдруг очень испугался: ведь своим поведением он чуть было не испортил сюрприз маме... Если дедушка не разрешит ему бывать на даче, то пуговичные росточки засохнут без полива и умрут... Ведь ни бабушка, ни дедушка ничего же о них не знают... Они даже могут подумать, что это вырос сорняк и срубят пуговичные ростки своими тяпками... И не будет у короля ни солдат, ни командиров, ни... королевы!
Ваня притих, и остаток пути сидел смирно...

Но вот они приехали на дачу и...

Да, на месте, где они с бабушкой сажали семена, действительно выросли какие-то травинки. Но на его месте...

Там не только не было никаких пуговичных ростков, там было всё разрыто, видны были собачьи следы, и валялись некоторые из пуговиц-солдат..., но как не искал Ваня в земле пуговицу-королеву, её нигде, нигде не было...

**
Иван Константинович сделал большой глоток чая: даже сейчас, по прошествии многих лет, он, взрослый и серьёзный человек, испытал сильное волнение, практически заново пережив тот ужасный миг, когда, он, четырёхлетний, приехал на дачу и увидел... Нет, не просто разрытую землю, остатки «солдат» и пропажу королевы, он увидел сразу две несбывшиеся мечты: и свою, и мамину... И ещё он увидел, что его тайный замысел, ради которого он без спроса взял мамину пуговицу, превратился просто в... воровство...

Иван Константинович так ярко всё это вспомнил, что его даже в жар бросило...
А тогда, много лет назад всё было куда трагичнее...

**
Горький детский плач разорвал сонную тишину дачного посёлка. Бабушка и дедушка, побросав тяпки и вёдра, что есть духу побежали к лежащему на земле Ванечке. Ваня навзрыд плакал, но всё же продолжал разгребать руками землю, уже немного намокшую от его слёз...

— Где ты? Где? Куда ты дела-а-ась? — кричал Ванечка, захлёбываясь слезами.
— Что случилось, Ванечка? Что ты ищешь? — с тревогой спрашивала бабушка, поднимая внука с земли, и подставляя его дедушке, чтобы тот вытер носовым платком Ванино лицо, которое всё было в грязных разводах, и Ванины, перепачканные в земле пальцы. — Чего ты так плачешь, чего? Что потерял?

— Она плопа-а-а-а-ла... Кололева плопа-а-а-а-ала! — кричал Ванечка, у которого началась настоящая истерика, и он то и дело заходился от рыданий.
Дед, видя, что дело плохо, бросил платок, и, схватив Ванечку поперёк туловища, решительно потащил его к вагончику, где у него была большая фляжка с водой. Бабушка с растрёпанными из-под сбившегося платка волосами, бежала следом.
Они кое-как усадили стенающего Ванечку на скамейку, с трудом напоили его водой и обтёрли лицо. Ваня перестал кричать и заходиться, но всё ещё судорожно вздрагивал и всхлипывал.

Но вот, наконец, наверное, на сотый, и уже очень сердитый вопрос дедушки:
— Ты скажешь, засранец, наконец: что случилось? А то я не знаю, что с тобой сейчас сделаю!

Ваня вдруг замолчал, посмотрел на дедушку невидящим от горя взглядом и ответил:
— Она плопала... Мамина пуговица... Кололева...

И снова заплакал: на этот раз тихо, почти беззвучно...

Убедившись, что ничего опасного для Ванечкиной жизни не случилось, дедушка раздражённо плюнул, взял свой термос и ушёл на другой конец дачи пить чай в спокойном одиночестве. А бабушка, сев рядом с всхлипывающим Ванечкой, обняла его, осторожно привлекла к себе, положила его голову себе на колени и стала гладить его нежные волосики, приговаривая:

— Ничего, Ванечка! Это не страшно! Это всё пройдёт!
И вдруг Ванечка вскочил, и, глядя на бабушку заплаканными глазами, воскликнул:
— Ну я зе хотел, стобы у мамы был новый костюм! Я посадил пуговису! Ведь ты мне сказала, сто всё-всё мозет выласти! Ты так сказала! Я хотел, стобы вылосло много пуговиц..., чтобы мама... на костюм... А ты...
— Пуговицы не могут вырасти, Ванечка! Это же не растения!
— Но ты зе сказала! Ты сказала, что всё-всё-всё! Ты сказала... Ты сказала...
Ване вдруг стало ясно, что это бабушка во всём виновата, ведь это она сказала ему неправду, обманула, пообещав, что пуговицы могут вырасти...
— Это из-за тебя-а-а! Ты меня обману-у-у-ла..., — снова зарыдал Ванечка и, обессиленный, уткнулся в бабушкины колени..

И злая ведьма громко захохотала, глядя в своё ведьминское зеркало...

Бабушка замолчала. Лицо её приняло строгое выражение. Она никак не ожидала от своего внука таких слов. Она почти обиделась и уже хотела больше никогда не брать Ванечку на дачу, и вообще... у Ванечки же есть папа и мама, они молодые, сильные, пусть они и воспитывают своего Ванечку, а она уже отвоспитывалась, ей и для себя теперь успеть пожить надо...

Но это же была бабушка! В следующий момент она подумала о том, что проще всего обидеться на четырёхлетнего мальчика, у которого случилось первое в его жизни горе... Но потом, когда случится другое горе, к кому этот мальчик придёт со своими слезами, кому он принесёт свою боль, у кого попросит утешения?

И бабушка, завязав свою обиду в тугой узелок, отложила её в самый дальний шкафчик своей души, на самую верхнюю полку: чтоб, если у ж и пришлось доставать, то только в самом крайнем случае... Она вздохнула, и начала тихо и спокойно говорить.

Она рассказала Ванечке, что он сделал не так, как в природе бывает, а так, как он сам выдумал. А получилось это потому, что он не посоветовался со старшими... И пуговицу без спроса не надо было брать, даже для такого хорошего дела – не надо было. Без спросу – это всегда нехорошо!

— А дело, — сказала бабушка, — дело ты, Ванечка, задумал хорошее, очень хорошее... И за это ты – молодец... Только в следующий раз обязательно советуйся со старшими, старшие непременно помогут... Сказал бы мне или, на худой конец, деду...
— Знаесь, бабуска, — вдруг тихо сказал Ваня. — У меня в глуди всё время сто-то цалапалось..., больно цалапалось... И сейчас цалапается и мне плакать всё влемя хосется...
И бабушка пояснила ему, что это было чувство, которое говорило ему, что он делает всё неправильно, и предупреждало, что всё пойдёт совершенно не так, как он ожидал.
— Это неприятное ощущение в груди предупреждало тебя, Ванечка: не делай этого! Это совесть твоя говорила, а ты её не послушал...
— Со...весть? Что такое со...весть?
— Это твой внутренний честный и самый преданный тебе друг. Хорошо, что он у тебя есть! Не у всех бывают такие друзья. Всегда слушай свою совесть, Ванечка!
Ванечка вздохнул и крепче прижался к бабушке. Какая же она добрая...
Только одно оставалось неясным:
— А куда зе делась мамина пуговица? — с обидой в голосе спросил Ванечка. — Кто её заблал?
— Наверное, бродячая собака ночью раскопала, почуяв тёплое, — предположила бабушка, — а утром сорока, увидев сверкающую пуговицу, унесла к себе в гнездо.
— Гадкая солока! — сердито крикнул Ванечка. — Ненавизу солоку!

— Ну что, успокоился, Ваня? — строго спросил возвратившийся с другого конца дачи дед. — Чего ревел-то, а?
И, выслушав вкратце пересказанную бабушкой историю с пуговицами, отреагировал одной лишь фразой:
— Без спросу брать ничего нельзя, сколько раз тебе говорить!

**
Иван Константинович, допив чай, вышел на балкон. Воспоминания далёкого детства словно вернули его душе свежее дыхание, и ей вроде бы стало свободнее и спокойнее..., но ощущение близости горя снова и снова замыкало душу в каком-то тесном пространстве, словно в тёмной кладовке, словно в холодном карцере, словно в коконе... По улице ездили машины и ходили люди, в небе летали птицы и парили облака, но это был какой-то другой мир: чужой, чуждый, в котором Иван Константинович не мог находиться... Его туда не пускало горе...

Как и тогда... Они возвращались с дачи, и дедушка с бабушкой увлечённо переговаривались с другими усталыми дачниками, и иногда те даже спрашивали о чём-то Ванечку, хвалили его новые сапожки, но... Ванечка был словно в стеклянной колбе: он всё видел и слышал, но это его никак не трогало, не касалось... Он думал только о том, что будет, когда он приедет домой, и когда мама спросит...

**
— Ванечка, а ты не брал мою пуговицу? — озабочено спросила мама, когда они с бабушкой и дедушкой вошли в квартиру. — В коробке её нет, нигде не могу её найти.
Ваня поглядел на бабушку, поглядел на дедушку и тихо ответил:
— Да, я взял...

Он снова немного расплакался, но заставил себя сквозь слёзы рассказать маме всё, и вдруг ощутил, что с каждым словом ему становилось легче и легче... И совесть перестала царапаться в его груди. Ваня нервно вздохнул, всхлипнул, и тихо-тихо сказал:
— Плости меня, мамочка, я больсе не буду нисего блать без сплосу!
И тут случилось чудо, которого он совершенно не ожидал. Вместо того, чтобы отругать его, мама ненадолго задумалась, а потом вдруг засмеялась и весело сказала ему:
— А ты знаешь, Ванечка, что твои пуговицы всё же выросли! Они выросли! Не веришь?
— К...как вылосли? — переспросил удивлённый Ваня.
— Это как это? — переспросил удивлённый дед. И бабушка недоумённо пожала плечами...
— Выросли! — продолжала смеяться мама. — Только они выросли не на огороде, а... в магазине! Я сегодня зашла в магазин и увидела там эти пуговицы! И купила их целых двадцать штук! А искала я твою королеву просто, чтобы сравнить цвет перламутра: такой ли там красный или светлее? Но вообще-то это совсем не важно! Важно то, Ванечка, что твои пуговицы выросли! Вот, смотри!

И она показала удивлённому Ванечке горсть совершенно новых красно-золотых королев... Точно таких же...

— Чудеса какие-то у вас! И столько шуму из-за какой-то ерунды! — сердито пробурчал дед и ушёл в свою комнату. Бабушка прошла за ним, успев шепнуть Ванечке: «Не обращай внимания, дед просто устал...»
А мама стала на колени, обняла Ванечку, и он обнял маму, и так они стояли в коридоре долго-долго, прижавшись друг к другу, пока Ванечка не спросил:
— Мам, а ты мне дашь одну новую кололеву? Мою гадкая солока унесла в своё гнездо!
— Конечно, — сказала мама. — Выбирай любую!

Злая колдунья радовалась недолго: она напрасно возомнила, что, ликвидировав королеву, она навсегда заставит короля погрузиться в кромешную тьму тоски, и сможет легко сломить сопротивление его маленького войска. Исчезнувшая королева, как оказалось, была не просто королевой, а могучей доброй волшебницей, ибо, приняв на себя колдовство соперницы, она лишила её силы, и с тех пор коварная колдунья уже не могла свершать большого зла: сил у неё осталось лишь на то, чтобы зажигать по вечерам промокшие спички...

А рядом с королём снова показалась блестящая красно-золотая королева. Новая?... Вполне возможно. Хотя... Трудно сказать однозначно, ведь в дело вмешалось большое волшебство!

**
Иван Константинович вышел с балкона, прошёл в бывшую свою комнату и из нижнего ящика письменного стола достал маленькую коробочку. Открыв её, он высыпал на ладонь несколько красно-золотых пуговиц: тех самых, что он срезал с давно обветшавшего маминого костюма. Он очень ей шёл, этот костюм, и она выглядела в нём настоящей королевой, но... всё когда-то приходит в негодность. И вот, когда мама с сожалением сказала, что костюм этот уже нельзя носить и выбросила его, он незаметно срезал с него эти пуговицы и спрятал. Как будто знал, что они понадобятся снова...

**
— Сергей Сергеевич, вам опять сюрприз! — протрубила буфетчица, выставляя на прилавок второй стакан кефира.
— Ой, спасибо вам! Это от Марьи Васильевны?
— Я не уполномочена! — с улыбкой заявила буфетчица, и вся очередь засмеялась.
— А чего это всё Сергеичу да Сергеичу! — возмутился толстенький. — Тут другие люди есть, между прочим!
— Хочешь, я тебе свой кефир подарю? — спросил толстенького молодой парень.
— Иди ты к чёрту! — рявкнул на него толстенький, вызвав новый взрыв хохота.
— Эй, в буфете! Тихо там! — осадила мужиков дежурная медсестра.

Иван Константинович поздоровался с вышедшим из палаты доктором. Доктор кивнул в ответ, и, словно продолжая начатый разговор, стал рассказывать:
— Вчера ночью ей стало ещё хуже, она потеряла сознание, и реаниматологи подключили её к аппарату ИВЛ. Это – искусственная вентиляция..,
— Я знаю, что такое ИВЛ..., — перебил доктора Иван Константинович. — Как она сейчас себя чувствует?

Доктор снова вздохнул, но это был уже не тяжёлый вздох, а, скорее, вздох облегчения. И в глазах доктора вовсю играло то самое врачебное упрямство, тонкий лучик которого Иван Константинович заметил ещё вчера.
— Вы вчера просили передать ей пуговицу, — продолжил доктор. — Но к ночи началось резкое ухудшение, и, пока в реанимации возились с подключением, пока вводили.... А, ну не важно, что вводили, зачем вам все эти подробности... Короче, я не сразу ей её отдал. Но, когда состояние стабилизировалось, я тут же вложил вашу пуговицу в её ладонь...

Доктор замолчал, и стал смотреть в окно, о чём-то глубоко задумавшись. Возникла пауза. Иван Константинович вопросительно взглянул на врача:
— И...?
— Ах, да, простите... Знаете, чудеса! Сейчас она дышит самостоятельно, ИВЛ уже не нужен, мы его убрали. Ей гораздо лучше. Она всё время смотрит на пуговицу и улыбается... Мы ещё сутки подержим вашу маму в реанимации, понаблюдаем, и, если не будет срывов, то завтра её переведут к нам, и вы с ней сможете увидеться...
Доктор выразительно пожал плечами и с улыбкой признался:
— Я, знаете, ли, давно работаю в больнице, а такого ещё ни разу не видел! Чтоб в таком возрасте... С таким диагнозом... И просто какая-то пуговица... Знаете, я даже не знаю, как это объяснить!

Иван Константинович тоже облегчённо вздохнул и сказал с улыбкой:
— Зато я знаю... Хотите, расскажу?


13 августа 2026 года. Курск.