Фергюссон и Уайльд

16 октября 1854 года в Дублине, в доме на Уэстленд-роу, родился Оскар Уайльд. День этот не предвещал ни скандала, ни тюрьмы, ни изгнания — только крик младенца, только сырой ирландский воздух, только надежду. Но уже тогда, быть может, в самой этой дате таилась странная двойственность: где-то она станет началом блистательной жизни, а где-то — концом другой, не менее блистательной.

Уайльд вырос в человека, которого современники запоминали на всю жизнь. Лоуренс Хаусман говорил: «Впечатление, оставленное им, — что Оскар Уайльд был несравненно самым блистательным собеседником, которого я когда-либо встречал». Бернард Шоу признавался: «Мне не нужно было говорить — только слушать человека, рассказывающего истории лучше, чем мог бы рассказать я сам… И я понял, почему Моррис, медленно умирая, наслаждался визитом Уайльда больше, чем чьим-либо ещё». Макс Бирбом вторил: «Уверенно скажу, что Оскар в своём роде был величайшим из них всех — самым спонтанным и в то же время самым отточенным, самым успокаивающим и в то же время самым удивительным».

Он был поэтом, драматургом, денди, королём парадокса. Он говорил, что «нужно всегда быть немного неправдоподобным», и сам стал неправдоподобно трагическим финалом собственной жизни. В 1895 году Уайльда связывали отношения с лордом Альфредом Дугласом, сыном маркиза Куинсберри. Маркиз, давний враг поэта, оставил в его клубе карточку с оскорбительным обвинением. Уайльд, ослеплённый яростью и уверенный в своей правоте, подал в суд за клевету. Процесс он проиграл: на суде всплыли свидетельства его связей с мужчинами. По закону той эпохи — разделу 11 Закона о поправках к уголовному праву 1885 года — это называлось «грубой непристойностью». Уайльда арестовали, судили и 25 мая 1895 года приговорили к двум годам тюремного заключения с каторжным трудом. Он прошёл Пентонвиль, Уондсворт и Редингскую тюрьму. Именно там, в Рединге, он написал «De Profundis» — письмо-исповедь, полное боли и горького прозрения. Освободился он в мае 1897 года сломленным человеком, уехал во Францию и уже никогда не вернулся в Англию. Умер 30 ноября 1900 года в Париже.

Он не был «проклятым поэтом» в том строгом смысле, какой вкладывал в это слово Поль Верлен: его имени нет в списке po;tes maudits 1884 года. Но мне кажется, что он  как будто сам порой примерял на себя эту роль, кокетничал с нею, но в строгий цех не входил. И всё же он был проклятым по судьбе, а не по списку. Его жизнь словно вылепили по той же матрице: блистательный дар, скандал, суд, тюрьма, изгнание, ранняя смерть. Он не принадлежал к цеху — но стал его тенью, его поздним подтверждением.

Константин Бальмонт, встретивший его на парижской улице, описал так: «Кто-то весь замкнутый в себе, похожий как бы на изваяние… с большими глазами, с крупными выразительными чертами лица, усталой походкой шёл один — казалось, никого не замечая. Он смотрел несколько выше идущих людей — не на небо, нет, — но вдаль, прямо перед собой… Так мог бы смотреть, холодно и отрешённо, человек, которому больше нечего ждать от жизни, но который в себе несёт свой мир, полный красоты, глубины и страданья без слов».

Но 16 октября — это не только день рождения Уайльда. У этой даты есть и другая тень, другая сторона. Ровно за восемьдесят лет до появления на свет Оскара Уайльда, 16 октября 1774 года, в Эдинбурге, в городской лечебнице для бедных душевнобольных, умер Роберт Фергюссон. Ему было двадцать четыре.

Фергюссон родился 5 сентября 1750 года в Кэп-энд-Фезер-Клоуз — узком переулке, отходящем от эдинбургской Хай-стрит, в семье выходцев из Абердиншира. Он был третьим из трёх оставшихся в живых детей. Мальчик родился слабым, и врачи не давали ему ни малейшего шанса дожить до совершеннолетия. Но он выжил — словно сама судьба уже тогда готовила его к чему-то иному, чем тихое угасание в колыбели.

Он учился в Эдинбургской средней школе, затем в Данди, а в сентябре 1765 года поступил в Сент-Эндрюсский университет. Ему преподавал риторику Роберт Уотсон, чьи лекции касались английской литературы, а математику — Уильям Уилки. Он преуспел в обеих дисциплинах, но, бросив учёбу, оказался в адвокатской конторе — писцом, переписчиком бумаг, человеком без будущего.

«Он был хитрым парнем, но славным малым», — вспоминал о нём привратник университета много лет спустя. Эта короткая фраза, брошенная кем-то из тех, кто видел его каждый день, быть может, точнее всех биографий. В ней — весь Фергюссон: обаятельный, лёгкий, насмешливый, но обречённый.

Он стал голосом эдинбургской улицы. Его поэмы на шотландском диалекте — «Auld Reikie», «Leith Races», «The Farmer's Ingle» — были живыми, полными юмора зарисовками городского быта. В «The Farmer's Ingle» он создал тёплое, гармоничное изображение крестьянской жизни — то, что позже подхватит и разовьёт Роберт Бёрнс. Именно Фергюссон доказал, что шотландский диалект — не язык «простонародья», а язык большой литературы.

Но за блеском остроумия скрывалась бездна. «Его щёки, — вспоминала мисс Раддиман, — краснели сквозь бледность, если при нём бросали хоть намёк на эти встречи». Речь о «клубах», где он искал забвения от «разрывающей сердце нужды и бесконечной каторги». Однажды, когда его упрекнули, он закрыл лицо руками, и слёзы брызнули между пальцами: «О сэр, лишь бы забыть мою бедную мать и эти ноющие пальцы».

Ирвинг, автор «Жизней шотландских поэтов», писал: «Его разговор привлекал всеми возможными очарованиями… Но такие качества лишь связывали его с бесполезными компаньонами, которые постепенно вели его через все стадии порока и рассеяния». Его ценили за остроумие, но никто не протягивал руку, когда он падал.

А падение было стремительным. В октябре 1773 года он начал жаловаться на меланхолию, которая не отпускала месяцами. В июле 1774 года он упал с лестницы, ударившись головой так сильно, что потерял сознание. Друг его студенческих лет, доктор Эндрю Данкан, перевёл его в городскую лечебницу для бедных душевнобольных — Эдинбургский Бедлам, место, которое сам Данкан позже назовёт «не чем иным, как тюрьмой, где пациенты были заперты и прикованы к стенам». Фергюссон лежал в сырой, холодной камере на соломе.

Его состояние колебалось между помрачением и просветлением. Он умер 16 октября 1774 года, не дожив одного дня до двадцати четырёх лет. Похоронен в Каннонгейте, в безымянной могиле.

«Гений — слишком часто роковой дар», — напишет его биограф. Но эта фраза — не просто мораль. Это приговор целой эпохе, которая умела восхищаться талантом и не умела его спасать.

Бёрнс, родившийся в 1759 году, когда Фергюссону было девять, узнает о нём позже — из стихов, из рассказов, из той самой славы, что ещё витала над Эдинбургом. Он назовёт его «моим старшим братом в несчастье, далеко моим старшим братом в музах». Бёрнс оплатит надгробие на его могиле. Он сделает то, что не сделали те, кто пировал с Фергюссоном и забывал его наутро.

Фергюссон не знал слова «проклятый поэт». Оно появится во Франции лишь в 1884 году благодаря Полю Верлену. Но жизнь Фергюссона стала матрицей этого архетипа — за столетие до того, как он получил имя. Бедность, алкоголь, психическая болезнь, ранняя смерть. Всё то, что позже станет почти обязательным сюжетом биографии «проклятого».

Уайльд родился в 1854-м, через восемьдесят лет после смерти Фергюссона. Он не читал его стихов — или читал косвенно, через Бёрнса. Но связь здесь не в текстах, а в самом сюжете: гений, который сгорает слишком быстро, оставляя после себя миф.

Термин po;tes maudits появился во Франции в 1884 году. Фергюссона там не было. Уайльд не причислял себя ни к какому цеху. Но оба — и шотландский поэт XVIII века, и ирландский драматург эпохи декаданса — оказались звеньями одной цепи. Цепи, которую сплели не они, а время. Цепи, в которой каждый гений — предтеча следующего. Один умирает в безымянной могиле, другой — в изгнании. Но оба оставляют после себя то, что нельзя похоронить: голос, который звучит сквозь столетия.
Один гений умер а другой родился.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал