Стрельба в местечке... По мотивам мини рассказа Му

Стрельба в местечке... По мотивам мини рассказа Мурат Горский.
[Мурат Горский...]
ГЛАВА I — Ба, ба, немцы…
— Ба, ба, немцы, немцы! — кричал он, во весь голос, с пыльной улицы, где деревья дрожали от жары, а воробьи взлетали из подворотен, словно знали — идёт что-то страшное.
Его звали Герка. Штанишки по колено, кепка на затылке, глаза быстрые, как пруд весной. Он бежал через улицу, крича, что «дядьки на танках» ехали по дороге с берега.
Бабушка уже выбежала навстречу: — Герка, не бойся! И в голосе её — больше тревоги, чем в словах. Она обняла мальчишку, прижала к себе так крепко, словно чувствовала: этот день — не просто летний.
— Кто напугал тебя? — спрашивала. — Что за черти? — Не черти, — сипло дышал он, — дядьки… на танках… и с автоматами. У нашей запруды.
Вечером солдаты вошли в село. Немцы. Форма с чёрным ремнём. В сельсовете — штаб. По хатам — люди с оружием. Спокойные, чужие. Ходят, как будто их. Говорят — не понять. А требуют — всё понятно: вынеси, принеси, разговоров не веди.
Утром в сельсовете шёл допрос. Председатель сидел прямо, но глаза — как у человека, который уже всё понял.
— Ты юда? — спрашивал немецкий офицер. — Сколько вас тут? — Все юда?
Герка сидел под лавкой в кухне. Тихо. Он не знал слова «страх». Знал только: если бабушка шепчет «не дыши», надо — не дышать.
С тех пор всё стало другим. На улицах — чужие сапоги. Во дворе — чужие голоса. Огонь в печи гасили раньше. Детей на улицу не пускали. И даже песни по вечерам исчезли — словно кто-то выключил звук.
Но всё равно, иногда, на минуту, когда забывалось — Герка смеялся.
И тогда бабушка смотрела в окно, и крестилась по-своему, и говорила: — Слышь, Всевышний, дай мне день с ним. Хоть день.

ГЛАВА II — Подвал
После того дня в селе стало тише, но не потому что спокойно, а потому что страх поселился в каждом углу.
По улицам дети больше не бегали. Ужас — не громкий, а тот, что крадётся внутри, переехал в дома вместе с солдатами.
Герку бабушка почти не выпускала. Он всё чаще сидел у печи, играл с деревянной ложкой, смотрел, как свет уходит с окон.
— Ба, можно выйти? — Нет, сиди. — Ба, я только до ворот… — Ни шага, слышишь, ни шага.
Она говорила это не сердито, а так, как будто каждое слово держало его за руку крепче, чем могла бы сама.
В доме запах стал другим. Меньше готовки, меньше слов, больше тишины и чая без сахара. А когда ночью доносились выстрелы — все прятались в подвал.
Под домом было сыро. Старые доски, мешки с картошкой, тряпки, скомканные от страха. В углу стояло ведро. Дети сидели на одеяле, дрожали от холода, и от звуков, которые не знали названий.
Герка жал руки на груди. Молча. Смотрел на бабушку, а она гладила его волосы: быстро, не от нежности, а чтобы удержать время, как будто оно хотело вырваться наружу.
Иногда в подвале было трое: Герка, двоюродная девочка Рахиль и соседка тётя Груня. Они говорили шёпотом. А когда слышали шаги — все замирали, будто сам воздух слушал вместе с ними.
Снаружи шла жизнь. Точнее — чужая жизнь. Танки проезжали мимо. Солдаты курили у школы. Ходили слухи: кого-то увели, кого-то расстреляли у водокачки.
А в подвале — картошка, старое ведро, и детство, которое не успело случиться.

ГЛАВА III — Школа
Это утро было тише обычного. Не потому что птицы замолчали, а потому что люди перестали шептаться.
На улице стояли фашисты. У ворот домов — с винтовками. На перекрёстках — с приказами. По улицам пошёл слух: > «Собираться. Всех. В школу. Сегодня.»
Не спрашивали, зачем. Не обсуждали. Просто одевались. Молча, как в траур, только траур ещё не начался.
Бабушка взяла Герку за руку. Одела его в пальтишко, приподняла ворот, гладя по щеке, словно прощалась уже тогда.
— Ба, а куда мы идём? — В школу, сынок… — А уроки будут? Она кивнула. Но в глазах у неё было: только бы ты не понял, что это — не школа…
Во дворе уже стояли соседи. Мужчины с опущенными глазами. Женщины — с узелками. Дети — в обнимку.
Колонна двинулась к школе. Без слов, без плача. Словно не люди, а тени, которых ещё не стёрли дождём.
Школа была старая, две классные комнаты, скрипучий пол, и теперь — охрана у дверей.
Их загнали внутрь. Двери закрыли. Замки защёлкнулись так, что даже воздух заперся вместе с ними.
Герка прижался к бабушке. Она прижимала его к себе, не как ребёнка — а как последнюю теплую память.
Кто-то начал молиться. Шёпотом. Кто-то стонал. Кто-то пытался тихо смеяться, как от безумия. Никто не знал, что будет утром.
А ночь шла. Долгая, тёмная, и в каждом её часе — эхо шагов за дверью и тишина, в которой рождалась гибель.

ГЛАВА IV — Колонна
Утро было ясным. Небо — голубым, как будто нарочно, чтобы небо, а не люди, было свидетелем.
Фашисты открыли дверь школы. Громко. Резко. Как будто и ночь, и страх — всё оборвалось одним скрежетом. — Выходить. — Быстро. — В колонну.
Команды были короткие. Меткие, как выстрел. Люди вставали медленно. Мамы прижимали детей. Старики перекрещивались. Кто-то плакал. Большинство — молчало.
Герка держал бабушку за руку. Крепко. Пальцы вспотели. Губы побелели.
— Ба, куда мы идём? Она ничего не сказала. Просто повела вперёд. Шаг за шагом. Как все.
Колонна вышла на улицу. Местечко молчало. Собаки не лаяли. Дворы — пустые. Занавески в окнах дрожали, как руки за стеклом.
Люди шли. Кто-то с узелком. Кто-то босиком. Все — с надеждой, что это не конец. Что это — дорога, а не тропа в бездну.
На повороте колонна замедлилась. Земля под ногами стала рыхлой. Там, за поворотом — овраг. И уже слышно было: сапоги. Щелчки. Затворы.
В тот момент мама Герки наклонилась к нему и прошептала: — Беги. Беги с кем-нибудь. К кому-нибудь. Главное — живи.
Герка повернулся. На мгновение — не мальчик, а кто-то взрослый, со страхом, как со щитом в груди.
Он схватил за руку девочку. Рахиль. И они побежали.

ГЛАВА V — Под койкой
Они бежали как могли — туго дыша, сбивая шаг, не оглядываясь. Рахиль споткнулась, Герка схватил её, потащил вперёд, и вдруг — калитка, распахнутая, как спасение.
Во дворе — тишина. Хата открыта. Они вбежали, на ощупь нашли койку и вжались под неё, как под крыло. Там пахло пылью, старым одеялом и тёплым страхом.
— Не дыши, — шептал Герка. И сам замирал.
За дверью — крики. Грубые, чужие. Фашисты бегали по улицам, кричали, стреляли в воздух. Потом — выстрелы уже не в воздух. Колонна остановилась у поворота.
Герка слышал: вскрик женщины. Материнский, рвущий. Потом всё стихло.
Он хотел выйти. — Всё, они ушли… — Сиди! — прошептала Рахиль.
Но Герка — не мог. Что-то в нём рвалось. Он вылез из-под кровати, вышел в сени, потом — за дверь.
И тогда — один немецкий голос, резкий окрик, чужие сапоги рядом, рука на плече, и он снова — в колонне. В последний раз.
Рахиль не вышла. Она сидела, стучала зубами, но сидела.
И через время — долго, не считая минут, услышала стрельбу на краю села.

ГЛАВА VI — Стена
Рахиль сидела под кроватью ещё долго. Сколько — она не помнила. Время перестало быть временем. Оно стало — тишиной, в которой каждая секунда била, как капля на голову.
За окном — всё затихло. И только где-то, там, на краю села, где овраг и кустарник, раздавались звуки, которые нельзя было назвать. Словно земля стонала. Словно сама Богдановка знала, что её теперь меньше на 472 имени.
Когда всё стихло совсем, она вылезла. На дрожащих ногах, в чужом доме, в котором, казалось, уже никто не живёт.
Вернулась к бабушке позже — её искали. Обнялись молча. И так стояли долго. Без слов. Потому что в тот день слова были предательством перед теми, кто не вернулся.
Потом были дни — без красок. Герку искали. Нашли — в числе других. Всё подтвердилось.
И тогда, уже в мирное время, когда построили стену на краю села, Залман — старший брат Герки — высек его имя сам. Мелом обвёл. Пальцем провёл. А потом сказал: — Пусть будет не камень. Пусть будет — голос.
И с тех пор, каждый раз, когда кто-то из детей спрашивал: > "Кто он?" бабушка садилась у стены и начинала сначала.

ЭПИЛОГ — Имя внука
Весна в Богдановке приходит рано. Талая вода бежит по арыкам, по тем самым улицам, где когда-то бежал мальчик и кричал: — Ба, ба, немцы…
Теперь здесь тихо. На краю села стоит стена. Не высокая, не помпезная — просто камень с именами.
Одно из них — Герка.
У стены стоит мальчик. На нём курточка сшита из старых лад. Рядом — бабушка. Уже не та, что прятала в подвал, но та, что помнит. И голос её — как ткань времени:
— Он был весёлый. Он не успел вырасти. Он хотел жить. А ты носишь его имя, чтобы он — жил.
Мальчик не всё понимает. Но смотрит. Слушает. И будто впитывает не рассказ, а долг.
А бабушка гладит ладонью по камню. По букве «Г». И шепчет, как молитву:
— Теперь ты не один, Герка. Тебя помнят.