Позднее раскаяние

               
                Кто жил и мыслил, тот не может
                В душе не презирать людей;
                Кто чувствовал, того тревожит
                Призрак невозвратимых дней:
                Тому уж нет очарований,
                Того змея воспоминаний,
                Того раскаянье грызёт»
                А.С. Пушкин (Евгений Онегин)
Впервые я увидела Профессора (так обращался к нему руководитель нашего Поэт-клуба А.Сорокин) в Гоголевской библиотеке, которая находится на Большой Грузинской улице. Раз в месяц мы, поэты, собирались там почитать свои стихи, послушать приглашённых современных писателей, просто пообщаться за чашкой чая. Народу, в этот день, собралось немного, и я невольно обратила внимание на человека, сидевшего в куртке и в тёплой шапке. Совершенно неприметной внешности, этот человек сидел, чуть ссутулившись, как-то обособленно ото всех присутствующих, ни с кем не пытаясь вступить хоть в какое-то общение. Когда его пригласили к микрофону, он, не торопясь, достал из кармана куртки листы со своими стихами, и приготовился их озвучить. Из зала, обладатель громкого молодого голоса, бойко выкрикнул:
«Шляпу сними!», на что поэт спокойно парировал, мол, не могу – голова сильно мёрзнет. И начал читать, немного гнусавя, в монотонно-тихой манере.
Лично на меня, его стихи не произвели никакого впечатления.
Когда закончилось наше мероприятие, этот странный человек как-то незаметно быстро исчез. Про себя я назвала его «Человек в футляре», очень уж он соответствовал этому Чеховскому персонажу и внешностью, и манерой поведения.  Он и в дальнейшем продолжал посещать наши поэтические посиделки и с привычным для него занудством декламировать  стихи.
Однажды, уже на выходе, мы с Профессором столкнулись бок о бок, и мне пришлось идти с ним до метро «Белорусская» одной дорогой. По времени путь занимал минут пятнадцать-двадцать. Естественно, мы разговорились.
За это короткое время я много чего о нём узнала: почему его называют Профессором, как давно он пишет стихи, чем занимается в настоящее время, далеко ли живёт от этой библиотеки и т.д. Он, совершенно неожиданно, выразил своё беспокойство насчёт присутствующих в библиотеке соглядатаев. Я ответила ему шуткой: кому, мол, мы нужны со своими несовершенными стишками. Пишем «от нечего делать», забавляем друг друга. На что он серьезно возразил: « Ну, не скажите, Лариса Ивановна…»
Со времени знакомства он называл меня не иначе, как по имени отчеству.
Из его разговора выяснилось: он действительно имеет звание Профессора,
Доктор философских наук. Бывший заведующий кафедрой философии, Центра социально-политического и гуманитарного образования Российской экономической академии им. Г.В. Плеханова. Имеет членство в ассоциациях, почётные звания, награды. Ветеран РЭА им. Г.В. Плеханова.
Тема его диссертации: «Социальная философия».
Стихи начал писать со школьной скамьи. Много писал, служа в армии.
Там его даже в газете публиковали. Выступал на внутренних праздничных мероприятиях. Тематика его поэтических сочинений была разнообразной: от  пейзажной лирики до гражданской. К поэзии он, явно, был неравнодушен. Выискивал новых, интересных авторов, выписывал понравившиеся стихи в специально заведённую тетрадь.
Будучи уже на пенсии, посещал всевозможные Лит. объединения, с интересом слушал выступающих. Вся его квартира, видимо, была завалена книгами. Ну, а Философия – это отдельная песня, это Святое, это – дело всей его жизни…
Но странными были его осторожные высказывания, что в стихах, что в разговорах. Он всегда чего-то опасался – говорил тихо, с оглядкой.
Многого он, конечно, не договаривал. При каких-то странных обстоятельствах, в армии ему сломали нос, из-за чего он немного гнусавил и постоянно ходил с хроническим насморком, особенно в холодное время года.
Из-за стихов у него там тоже приключились какие-то большие неприятности, кто-то его преследовал. В подробности я особо не вдавалась, чувствуя его настороженность.
Как оказалось, территориально мы с ним проживали почти рядом: он – у метро «Алтуфьево», я – между «Алтуфьево» и «Бибирево».
По правде сказать, я обрадовалась новому знакомству. Было с кем поговорить, посоветоваться, поделиться своими мыслями. Тем более, он вёл себя очень деликатно, уважительно. Возраста мы с ним были почти одинакового от 70 лет и чуть выше. Он, как и я, любил прогуляться на природе – по парку, по лесу. Вся эта красота находится в нашем районе, в шаговой доступности. К себе домой я его не приглашала – никаких планов на более тесные отношения, у меня не было, несмотря на то, что он был вдовцом.
У него не так давно умерла жена. Была взрослая дочь, но проживала она отдельно, где-то в престижном районе Сити. Про неё он говорил очень неохотно, с каким-то внутренним огорчением и болью, никогда не называя её по имени, а просто: моё «Чадо». Имени её я так и не узнала. Она нигде не работала, якобы, была больна. Правда, чем больна – я так и не поняла.
Сама водила машину. Вела какой-то свободный, странный образ жизни возле обеспеченных, известных людей. Моталась с ними в какие-то поездки: зачем, куда?! По моим предположениям, она не прислушивалась к пожеланиям родителей получить хорошее образование, воспользоваться протеже отца. Так и осталась большим, избалованным «ребёнком»: что хотела, то и творила, и родителям с ней уже невозможно стало справляться. И это «Чадо», согласно рассказам Профессора, больше походило на «исчадие».  Видимо, не без её помощи мать, к старости, дошла до сумасшествия…
Профессор много рассказывал о своей малой родине в Сибири, где провёл всё детство в какой-то глухой деревне. По его рассказам, детство у него было суровым: родители жестоко наказывали за любую провинность. Много приходилось помогать по хозяйству. К нему рано стали относиться, как к взрослому. Всё время он старался доказать родителям – какой он хороший.
В школе учился почти на одни пятёрки.  Каким образом ему удалось вырваться учиться в Москву – выдумывать не стану. Это произошло уже после службы  в армии. Только одно невольно запомнилось из его случайных откровений: он везде и во всём стремился выделиться, чтобы его старание обязательно заметили, похвалили. И ещё: в общении с ним постоянно чувствовалась какая-то скрытая настороженность. В его рассказах прослеживалась давняя обида на то, как часто  на работе коллеги  его подсиживали, завидовали, подставляли, унижали. Какая-то болезненная мнительность, можно даже сказать страх, были присущи этому образованному, тихому, скромному человеку.
И когда, в огромном, «враждебном» ему, чужом городе, в Москве, он повстречал свою первую любовь, и она ответила ему взаимностью, он, наконец, обрёл в жизни некую надёжную опору. Мало того, она прописала его в своей небольшой квартире, в центре города, правда, какого-то полуподвального помещения. Эта женщина, как я поняла из его рассказа, тоже отличалась странностями, не от мира сего, как говорится. Но они прекрасно дополняли друг друга. И самое главное то, что он был  настолько благодарен своей избраннице за доверие, за тёплое пристанище, за семейный уют и покой, что преданно служил ей до последнего её вздоха – с любовью и терпеливой заботой. Вместе они посещали театр, вместе совершали прогулки, вместе читали стихи, вместе растили своё «Чадо»… 
Как-то, с грустью упомянул, что со дня смерти жены не стронул с места связанную её руками ажурную салфетку на прикроватной тумбочке…
С гордостью говорил о том, что она свободно владела французским языком и   общалась на нём со своей закадычной подругой на дружеских домашних посиделках.
Так, потихоньку он открывался мне  в своих грустных воспоминаниях о прожитой, счастливой семейной жизни. Из всего им сказанного, я подметила   об его, очень уж скромных, жизненных запросах. Он экономил буквально на всём: на питании, на электроэнергии, на одежде… Даже сам сшил из марли, во время пандемии, защитную маску! Покупал продукты только по акции. Радовался «добытому», по дешёвке, печенью или ещё, каким мелким бытовым «удачам». Меня эти «мелочные признания» страшно злили. Я напоминала ему о его статусе профессора, о том, что надо к себе относиться с уважением, вести себя достойно своего положения, своих достижений.
Отчитывала профессора, так, как учительница не отчитывает даже ученика.
Он признавался, что ему не впервой выслушивать от близких людей подобные высказывания. Но вида никогда не подавал, что обиделся.
Про себя, я называла его «тёплым» , даже дерзкие стихи на эту тему сочинила. Но читать их ему не давала. Хотя, часто дерзила ему и иронизировала. А он, на удивление, не отвечал на мои уколы и нападки, кротко при этом улыбался и отмалчивался.
К нашим прогулкам он тщательно готовился: приносил переписанные из книг стихи, какие-то забавные, интересные статьи. Думаю, он ко всему так, основательно, готовился и подходил в жизни: серьёзно и осмотрительно.
Даже в отношении к своей «симпатии» – знакомой по его дому, проявил большую бдительность. Поверил слухам, по которым эта женщина, завлекая своей романтичной, воздушной внешностью, обманывала овдовевших мужчин: обирала их, нагло обманывала, вплоть до присвоения их квартир. И он стал, в конце концов, просто обегать её стороной. То есть, здравомыслие и здесь победило зарождающееся в нём, было, чувство. А. как же иначе: вдруг его «Чадо» останется ни с чем? Он что, зря экономил, собирал  копейку к копейке?!
Иной раз во мне просыпалась обычная бабская жалость. «Ну, вот такой он человек, пусть даже  и профессор!» – оправдывала я его мысленно.  Он и с праздниками поздравлял меня по телефону не по-человечески, а наподобие робота, автоответчика: официально по имени отчеству, казёнными фразами – вежливо и сухо, желая счастья и крепкого здоровья. Но ни разу не пропустил поздравить. И однажды, когда он меня не поздравил, я поняла – его больше нет…
Как-то, на очередной нашей прогулке, он оживлённо рассказал мне один эпизод из своей жизни. Меня заинтересовал даже не столько сам рассказ,
сколько то вдохновение, восторг, с каким он его преподнёс.
Однажды, Профессор направлялся в Ленинскую библиотеку и при подъёме по многочисленным ступеням, заметил впереди себя человека, лежащего ничком. Как потом оказалось – человек был мёртв.
И мой друг, чистосердечно признался мне, как он позавидовал такой красивой смерти! Впервые, за время нашего знакомства, я почувствовала, что эта жизнь стала ему в тягость. Со смертью жены, он будто утратил почву под ногами. На дочку надеяться не приходилось. Оставались его любимые книги, философские труды, но куда их теперь, на пенсии, применишь…
Стихи? Да, он ещё писал кое-что, читал людям, но публиковать не собирался, это слишком дорогое удовольствие для него. «Чаду», его накопления, на более  важные дела понадобятся, хотя бы и на новую машину.
Почему я вдруг вспомнила профессора? Ведь прошло года три, а может четыре, как прекратил отвечать на звонки его телефон.
Я так же гуляю по тем же аллеям парка, но одна. Вспоминаю наши неспешные разговоры, свои придирки и колкости на его наивные признания насчёт удачной покупки дешёвого печенья…
И меня, не знаю почему, вдруг накрыла такая огромная волна позднего раскаяния за мою несдержанность, дерзость. Надо бы сходить в церковь на исповедь, покаяться, снять с души этот грех. Но поняла: больше, чем моя, взбунтовавшаяся совесть, меня никто не накажет.
Зашла в интернет, легко отыскала профессора по Имени Отчеству и Фамилии. Появилась фотография – таким я его и запомнила.
Опубликована его диссертация на тему: «Социальная философия»
Её даже можно приобрести за 700 рублей. Стала читать, но на весь текст терпения не хватило. Главное, что я поняла: он хотел изменить, справедливо переустроить мир так, чтобы всем людям жилось хорошо, если сказать простыми словами. В диссертации перечислено 497 авторских работ философов и не только, которые использовались профессором при её написании. То есть, им был проделан огромный, титанический труд.
Вопросы нормы и патологии в социальных отношениях людей занимали философов с древности. Интерес к ним проявляли Гераклит, Пифагор, Демокрит, Лао-Цзы и Конфуций. Эти мыслители связывали представления о норме и патологии в общественной жизни с явлениями космического порядка, их антологические учения служили базой для формирования социально-философских представлений об основаниях общественного порядка. Позже Платон и Аристотель предложили проекты идеального государства, воплощение которых в жизнь, по их мнению, было способно создать общество жизнестойким за счёт изменения экономических и социально-политических отношений, путём внедрения в практику новых социальных форм…
Одним словом, многие философы пытались это сделать и теоретически, и практически, но «воз и ныне там» – до сих пор этого не произошло и, как я понимаю, вряд ли произойдёт в обозримом будущем…
Слышала такое высказывание от знакомого верующего человека, мол, наши намерения у Бога приравниваются к делам, на что я иронизировала: «Хорошо устроились, так можно ничего не делая, всю жизнь с добрыми намерениями перекантоваться! А, как тогда трактовать смысл выражения: « Благими намерениями вымощена дорога в ад»?
Так и ушёл мой друг, Профессор, в мир иной, видимо, в своём затрапезном сером костюме, при материальной  поддержке этой самой «Социальной Системы», которую мечтал изменить, преобразовать в справедливое, новое мироустройство.
Но это уже не моего ума дело!
Моё дело теперь покаяться в том, что не проявила милосердия, понимания, терпения к этому Человеку, не разглядела его добрых дел и намерений. И как символична была его мечта – красиво умереть на подъёме по лестнице Ленинской библиотеки, к реализации полученных знаний, к совершенству общества.
У каждого, живущего на земле человека, есть своя ступень на «лестнице» жизни, но главное – желание по ней подняться!


     Написано экспромтом

Держала с ним себя на равных,
А он всё это принимал,
И выходок авторитарных
Моих ничем не унимал:
Ни окриком, ни гневным взглядом –
Сносил «безропотной овцой».
Теперь сама себе не рада:
Ответ держу перед Отцом…
               



                Вызов

     "Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих" –
                Откровение Иоанна Богослова (3:15-16)

 Имею ль право мир чужой разрушить?
 Но возмущенье трудно удержать –
 Мне чёрствую просфору дали кушать,
 Когда хотелось с голода пожрать!
 Вы не горяч, ни холоден к тому же,
 А я и щей-то тёплых  не люблю…
 Как умудрились быть кому-то мужем?
 Не по злобе, поверьте, нагрублю.
 Отбили к философии охоту…
 Увы, Профессор, невозможно скрыть:
 При встрече вызываете зевоту.
 Боясь в тюрьму за правду угодить,
 Не понимая, что давно сидите
 В болоте книжном, хуже, чем в тюрьме…
 Так вынырнете, ряску отгребите
 И не смолчите – нагрубите мне!


                Лариса Назаренко.