Попаданец. Me-262 последний шанс рейха. 3

Глава вторая. Юнкерс и гестапо

Совещание назначили на десять утра в здании штаба — серой двухэтажной коробке, которую лётчики между собой называли «бункер». Фридрих пришёл за пятнадцать минут. Выспаться не удалось — после визита Грейфа он ворочался до трёх, прокручивая в голове каждое слово.

«Вы говорите на русском как носитель».

Он знал, что это слабое место. Но не думал, что его вычислят так быстро. Грейф — не просто педантичный эсэсовец. Он опасен. Слишком умён для своей формы.

В приёмной уже толпились. Лётчики в кителях с наградами, штабные крысы с портфелями, несколько человек в штатском — вероятно, из министерства авиации. Фридрих встал у окна, делая вид, что изучает карту погоды.

— Бах?

Он обернулся. Перед ним стоял невысокий полноватый мужчина в дорогом костюме, с тростью в руке. Лицо — усталое, испитое, но глаза живые, цепкие. В них горел холодный, расчётливый ум.

— Профессор Мессершмитт, — представился мужчина, не протягивая руки. — Вы — тот самый лётчик, который облетал «белую тринадцать»?

— Так точно, господин профессор.

— Хорошо. — Мессершмитт окинул его взглядом, будто оценивая годность детали. — Я читал ваш отчёт. Пишете грамотно. Но один момент меня заинтересовал.

Он открыл папку, которую держал под мышкой. Ткнул пальцем в строчку.

«На высоте 6000 метров при резком броске газа правый двигатель демонстрирует задержку выхода на режим до 2 секунд. Требуется доработка топливной автоматики».

— Откуда вы знаете про топливную автоматику? — спросил Мессершмитт. В голосе — не подозрение, скорее любопытство. — Мои инженеры бились над этой проблемой три месяца. А вы, лётчик-истребитель, за один полёт ставите диагноз.

Фридрих внутренне сжался. Прокол.

— Я интересуюсь техникой, господин профессор. — Он постарался, чтобы голос звучал ровно. — И потом, на Восточном фронте приходилось ремонтировать свои машины. Часто своими руками.

Мессершмитт хмыкнул. Не то поверил, не то решил оставить вопрос на потом.

— Ладно. Пойдёмте. Нас ждут.

Зал заседаний оказался тесным — человек на двадцать. Стол — полированный, с гербом рейха посередине. У стен — портреты Гитлера и Геринга. Пахнет кожей, табаком и страхом.

Фридрих сел в конце стола. Рядом — Бреннер, командир эскадрильи. Напротив — двое из RLM (Reichsluftfahrtministerium, имперское министерство авиации) с кислыми лицами. Во главе стола — пустое кресло.

— Кого ждём? — шепнул Фридрих.

— Грейфа, — так же тихо ответил Бреннер. — Он сегодня главный. Мессершмитт — так, приглашённый эксперт.

Дверь открылась. Вошёл штандартенфюрер — сегодня без пальто, в чёрном мундире с серебряными петлицами. За ним — адъютант с портфелем. Грейф обвёл взглядом зал, задержался на Фридрихе на долю секунды — и улыбнулся.

— Господа, прошу садиться. — Он занял кресло во главе стола. — У нас много вопросов. И мало времени.

Он щёлкнул пальцами. Адъютант раздал каждому по папке.

— Операция «Швальбе», — начал Грейф. — Состояние программы на декабрь 1944 года. Цифры, господа, невесёлые. За месяц мы потеряли четырнадцать Me-262. Из них — семь в бою, остальные — из-за отказов техники. — Он повернулся к Мессершмитту. — Профессор, ваши комментарии?

Мессершмитт поднялся. Говорил сухо, академично — как читал лекцию.

— Потери неизбежны, штандартенфюрер. Мы внедряем принципиально новую силовую установку. Турбореактивный двигатель — это не поршневой «Даймлер-Бенц». У него другие режимы работы, другая логика управления. Лётчики переучиваются — и ошибаются.

— Лётчики ошибаются, — перебил Грейф. — Или ошибается конструкция?

— И то, и другое. — Мессершмитт не моргнул глазом. — Но без реальной боевой эксплуатации мы не получим данных для доработки. Это замкнутый круг.

— У нас нет времени на круги, профессор. — Грейф встал, прошёлся вдоль стола. — Фюрер требует увеличения выпуска до ста машин в месяц. К январю.

В зале зашумели. Сто машин? Это было безумием — заводы работали на пределе, турбины лили из эрзац-стали, которая трескалась после двадцати часов.

— Невозможно, — сказал Мессершмитт. Просто. Без эмоций. — Ресурс двигателей — двадцать пять часов. Мы не можем производить их быстрее, чем они выходят из строя. Нужен другой сплав. Нужен хром. Никель. Но у нас их нет.

— У нас есть концлагеря, профессор. — Грейф сказал это так же буднично, как говорят о погоде. — Заключённые будут работать в три смены. А вы — обеспечите чертежи.

Фридрих сжал под столом кулак. Вот оно. Настоящее лицо рейха. Не «чудо-оружие», не «технологический прорыв». Рабы у станков. Трупы в цехах.

Он посмотрел на Мессершмитта. Тот молчал. Глаза — пустые, как у рыбы. Но в уголках губ — едва заметная дрожь.

Он знает. И ему не всё равно. Но он ничего не может сделать.

— Теперь к конкретике, — продолжил Грейф. — У нас есть информация, что советская разведка активизировалась в районе Лехфельда. Цель — захват образцов Me-262 или, по крайней мере, технической документации.

Он вытащил из папки фотографию. Пустил по кругу.

Фридрих увидел снимок — женщина, светлые волосы, высокие скулы. Та самая. Анна.

— Фрау Анна Бах, — сказал Грейф. — Жена нашего уважаемого обер-лейтенанта. — Он посмотрел на Фридриха. В упор. Холодно. — По нашим данным, она завербована советской разведкой в сорок третьем году. Её задание — проникнуть в круг лётчиков-испытателей и получить доступ к документации.

Фридрих не шелохнулся. Внутри — взрыв.

Она шпионка? Или Грейф врёт? Или проверяет?

— Вы знали, обер-лейтенант? — спросил Грейф.

— Нет, — ответил Фридрих. Твёрдо. — Я не видел жену с сорок третьего года. Я был в лагере, потом в госпитале. Мы не переписывались.

— Удобно, — усмехнулся Грейф. — Очень удобно. Вы не знали. Она не знала. Все ничего не знали. — Он взял со стола указку, постучал по карте. — Господа, через три дня фрау Бах прибывает в Лехфельд. Для «воссоединения с мужем». Я предлагаю не арестовывать её сразу. Пусть работает. А мы будем смотреть.

— Смотреть? — переспросил Бреннер.

— Именно. — Грейф улыбнулся. — Пусть думает, что её не раскрыли. Пусть собирает информацию. А когда она выйдет на связь с центром — мы возьмём всю сеть. Одним ударом.

Он обвёл взглядом зал.

— Возражения есть?

Молчание.

— Тогда вопрос закрыт. — Грейф собрал папку. — Обер-лейтенант Бах, останьтесь. Остальные свободны.

Когда зал опустел, Грейф жестом пригласил Фридриха сесть ближе. Сам устроился напротив, положив ногу на ногу.

— Боитесь? — спросил он.

— Чего именно? — Фридрих старался говорить спокойно.

— Жены. Шпионки. Меня. — Грейф закурил. — Выбор большой. Я бы на вашем месте боялся всего сразу.

— Я лётчик, штандартенфюрер. Мы боимся только одного — отказа двигателя на взлёте.

Грейф рассмеялся. Коротко, без удовольствия.

— Вы мне нравитесь, Бах. Правда. У вас есть стальной стержень. — Он выпустил дым в сторону портрета Гитлера. — Но сталь тоже ломается. Вопрос в нагрузке.

Он наклонился ближе.

— Я знаю, что вы не тот, за кого себя выдаёте. Я пока не знаю, кто вы. Может быть, русский шпион. Может быть, просто авантюрист. Может быть, нечто третье. — Он прищурился. — Но это не важно. Важно другое: вы летаете на Me-262 лучше любого из наших пилотов. Вы понимаете, эту машину. Вы чувствуете её. И это может спасти рейх.

Фридрих молчал.

— Поэтому я даю вам шанс, — продолжил Грейф. — Работайте на меня. На рейх. Помогите довести «Швальбе» до ума. А я закрою глаза на ваше прошлое. Кем бы вы ни были.

— А если откажусь?

Грейф щёлкнул пальцами. Адъютант подал ему лист бумаги.

— Тогда я подпишу ордер на ваш арест. По обвинению в шпионаже. И вас расстреляют. Не сразу, конечно. Сначала допросы. Три недели, может, месяц. Вы же знаете, как мы работаем.

Фридрих знал. Он читал. Он видел фотографии.

— Что вы хотите конкретно? — спросил он.

— Пока — ничего. — Грейф встал. — Просто летайте. Улучшайте машину. А когда придёт время — я скажу.

Он направился к двери. На пороге обернулся.

— И да, Бах. Берегите Анну. Она красивая женщина. Было бы жаль, если бы с ней что-то случилось. — Улыбнулся. — До скорого.

Дверь закрылась.

Фридрих сидел, глядя на пустое кресло. Потом медленно выдохнул.

Он знает. Не всё, но достаточно. И он будет давить. Постепенно. Методично.

А у меня нет выбора. Только лететь.

Он вышел из штаба в промозглую сырость. Небо затянуло свинцом, собирался снег. На стоянке механики возились с «белой тринадцатой» — меняли турбину. Старый седый, тот самый, что вчера проверял самолёт, махнул рукой.

— Герр обер-лейтенант! Идите сюда. У нас проблема.

Фридрих подошёл. Механик указал на вскрытый двигатель. Внутри, на лопатках турбины, зияли трещины — чёрные, паутинистые.

— После вчерашнего полёта, — сказал механик. — Двадцать минут в воздухе — и такая эрозия. Если бы вы дали форсаж, лопатки разлетелись бы в клочья.

Фридрих наклонился. Рассмотрел трещины.

— Металл плохой, — сказал он. — Нет легирующих добавок.

— Откуда вы знаете? — удивился механик.

— Читал. — Фридрих выпрямился. — Сколько ещё таких двигателей на складе?

— Двадцать. Все с этим браком. Завод в Нордхаузене гонит брак, потому что Грейф требует план. А качество — под откос.

Фридрих посмотрел на небо. Потом на самолёт. Потом — на свои руки.

У меня есть знание. Я знаю, как укрепить лопатки. Цементация. Вакуумная закалка. Технологии, которые появятся через десять лет.

Но если я их отдам — рейх получит надёжный двигатель. А это продлит войну.

Если не отдам — мои же лётчики будут падать. Хорошие ребята. Молодые. Которых загнали в мясорубку.

Он стиснул зубы.

— Пишите рапорт, — сказал он механику. — На имя Мессершмитта. Скажите, что нужна замена материала. И укажите — цементацию.

— Цементацию? — Механик вытаращил глаза. — Это же дорого. И долго.

— А это единственный способ сохранить турбины. — Фридрих повернулся и пошёл прочь. — Делайте, что сказано.

Он уходил с аэродрома, чувствуя на спине взгляды. Механики перешёптывались. Лётчики отворачивались.

Он был чужим среди своих.

Но Me-262 не была чужой. Она была его единственным союзником.

И, возможно, единственным свидетелем.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.