Глава VII

На тихой улочке, на скамейке сидит Весторев, наблюдает за безлюдным проулком. Невдалеке высокий забор с воротами придомового двора. Подошёл Лещёв, пожали руки, сел рядом:
— Скучаешь?
— Не по нраву бы мне сидеть без интересу и невесть коих оказий выжидать...
— По нраву или нет, а поручено – исполняй... Провиант в кабачок поступает кажный воскресник – сегодня оный...
— Это ты абы толь изъявился, а я спозаранку стерегу, ноги отсидел, онемели – совсем не чую...
— К тому я, Константин, что пришёл черёд размять ноги... Вышел бы в улицу да погулял по улице, по околотку да на соседний проулок заглянул...
Весторев встал, потянулся, стряхнул ноги:
— Гулял ужо... Иных выездов со двора Сомова нет, а энтот с ночи замкнут и никого возле не было...
Едва Весторев договорил, створы ворот развелись и, грохоча колёсами, со двора выехали две подводы, гружённые пустыми корзинами и прочей деревянной тарой. Один из извозчиков прикрикул, створы свелись, а ленивые кобылы потянули подводы вдоль по улице.
— Вишь, а ты баял, интересу нет? — заметил Лещёв, — Не сбрехал Гунька, стало быть – за провиантом обоз?
Лещёв присвистнул, непонятно откуда возник Жжёный:
— Эвойных што ль шпионить?
— Слушай сюды, Жжёный Мишка... из Климовых...
— Будешь насмехаться, сам тады носись как собачонка...
— Ишь, как обидчив? Ладно, буду уважно: сработай так, або не привлечно, а к вечеру встретимся на площади...
— Замётано..., — ответил Жжёный, побежал за подводами вдогонку и ловко запрыгнул на задок последней. Вознице его было не увидать за ящиками.
— А я уж маялся – самому сапоги топтать? — обрадовался Весторев, Лещёв встал и похлопал его по плечу:
— Нам с тобою, товарищ оперативный легавка, сегодня же велено обойти три адреса... Пошли, поясню, што к чему...
Оперативники направились вдоль по улице.
— Копчёного осведомили, что на тюрьме прямо в камере чикнули ножиком душегубца, коего он допрашивал и дело его вёл, — продолжил Лещёв.
— А мы к тому привлечны были?
— Имени преступника не ведаю...
— До смерти што ль чикнули-то?
— Не отудобел... хоть и вскользь вроде как финкой почикали... Да не соузники почикали, а не иной, как некто под видом адвоката... Пришёл человек видной стати, бумагу заверенную начальнику тюрьмы подал... Уходил неторопливо, надзиратель замешкался где-то, дескать, а очухался – глянь, арестантик-те из души вон и кровоток струит с-под сердца...
— Вот ведь оно как бывает...

***
Авдей и Шпора обедали в отдельном кабинете ресторана Сомова. Шпора кушал, Авдей только попивал шампанское.
— Сам-то – говеешь, что ли? — заметил Шпора, — Рябчик на редкость удачен нонче, давно в ткемали не елусил...
— Не смотри на меня – сыт я! Скажи лучше, что за байда у тебя с беспризорными жульбанами?
— Жульбаны приручены, да на лиху монету податливы...
— Слепого гонют, будто шпана эта поднесла меня легавкам как на блюдечке? Сверчка помнишь, жулябку, что призрел – так нет боле к нему моего участия...
— Шныра ужо пугал финяком, да не уследишь за всеми...
— Пугливы они до поры, а без клюквенного квасу вопреки музыке пляшут...
Дрын дал понять, что с беспризорниками надо обращаться строже, даже до пускания крови, в среде уголовников называемой «клюквенным квасом». К тому моменту Шпора расправился с блюдом, вытер губы салфеткой, налил себе половину бокала вина и выпил полностью.
— Слова твои услышал, Дрын... Порешаем на первухе..., — глянул на часы Шпора, — А покамест откланяюсь...
Шпора встал на выход, Жердёв дернул за верёвку, вызывая официанта, тот появился в дверях. Сунув официанту чаевые, Шпора вышел. Авдей тоже достал из кармашка часы, сверил время и спросил у официанта:
— У себя ли хозяин, голубчик?
— Андрей Андреич в кабинете-с...
— Скатёрку поменяй да изнова подай на пятерых... Гощевать народец буду – успеешь ли в четверть часа?

***
Сомов занимался бумагами за рабочим столом, постучав в дверь, вошёл официант Гунька:
— Звали, Андрей Андреич?
— Гунька, что у нас с месье де Жерадье?
— Потчевали в третьем-с... Гость его ушёл, но клиент повелел подать ещё на пятерых...
— Ступай тады в применение!
Официант вышел. Сомов поднялся, закрыл ключом дверь, подошёл к окну, привычно надвинул занавесь. Из второго звуковода вынул наушник и, подготавливая прослушку, воткнул в третий. В дверь кабинета постучали, Сомов, не занавешивая тайный угол, поспешно подошёл и открыл дверь.
В дверях стоял Авдей Жердёв, который бесцеремонно вошёл и сел на посетительский стул. Сомов опешил, но быстро взял себя в руки и присел за стол на рабочее место:
— Чего изволите-с, месье де Жерадье?
— Зашёл списать должок и ссудить вспоможение..., — посетитель небрежно бросил на стол увесистое портмоне: — Соизволь посчитать сколь с меня...
— Не извольте беспокоиться, расписано до циферки..., — обрадовался Сомов, поднялся и отошел к сейфу для бумаг.
Жердёв осмотрел комнату, краем глаза приметил тайный угол ресторатора с планкой звуководов и воткнутым наушником, сразу всё осознал, был готов уже вспылить и предъявить, но смекнул и сдержался. Сомов достал из сейфа потрёпанную записную книжицу, закрыл сейф, вернулся за стол, открыл её и, покосившись на клиента, начал скрупулёзно листать:
— Перерасход с последних ваших ссуд не особо завышен, месье де Жерадье...
— Всё покрываю и наперёд ссуживаю, сколь запросишь...
Авдей, не выдавая злости напоказ, достал из барсетки несколько пятирублёвых купюр, положил на стол перед ресторатором, и резко поднялся на выход.
— Благодарствую, месье де Жерадье! — ответил в спину Авдею Сомов, — Вы самый честолюбивый клиент и наилучший наш посредник в обеспечении провиантом...
Последнюю фразу Жердёв навряд ли услышал, ибо, уходя, кипел и еле сдерживал злость.

***
Дрын вернулся в гостевой кабинет с уже накрытым столом. Закурил трубку и, погружённый в глубокие раздумья, сел. Открылась дверь, вошёл официант Гунька. За ним в дверях показались стопари с последнего дела – Шрам с сообщниками.
— Прошу к столу, за вами угощение заказано-с..., — приглашает вошедших официант.
— Пшёл вон! — выгнал его Авдей.
Гунька быстро вышел, Авдей сидит в безмолвии и задумчивости. Налётчики с потиранием ладоней и показной радостью расселись по местам. Шрам обратил внимание к Авдею:
— Чёму маешься, Дрын?
— Гульбаньте, бродяги, сия гужовка оплачена... А мне бы подчас отлучиться по надобности... Назад не ждите...
Авдей поднялся и без лишних церемоний вышел.
— В сердцах пребывает корешок... Вскочил так, аж ветром одуло..., — заметил Кряха.
— Байда не нашего участия..., — ответил главарь, — Зато гужовка замазана – гульбаним, бродяги!

***
Анна шла не особо людной улочкой к тем развалинам, где обычно собираются беспризорники. Навстречу ей спешно выскочила троица парней, один из которых был Шныра. Едва минув и слегка толкнув Анну, они скрылись в проулок.
— Вот ведь как носются... черти! — обругала шпану Анна и заметила руины, — Тута, не тута и спросить-те некого?
Поравнявшись развалинам, Анна остановилась, взглядом обвела верхние головешки. Внимние её привлёк дым, окутавщий останцы некогда жилого дома, и тут распахнулся горелый притвор, из подвала вдруг пыхнуло пламя. Анна аж вскрикнула от неожиданности. После того она ясно увидела, как Сверчок выволок наружу и тащит по земле Жжёного.
Оттащив Жжёного от горящих развалин дома на расстояние, Сверчок начал кричать, звать помощь. Оба чумазые до неузнаваемости, в дымящихся лохмотьях.
— Люди... Люди, помогите..., — звал беспризорник.
На зов Сверчка невесть откуда появились зеваки. Заохали бабы, ничего не предпринимая. Анна подбежала к ребятам:
— Мишки, вы ли это? Как же так, как так?
— Всех порезали, сволочи..., — проскулил Сверчок.
— Как порезали? Кого порезали? Там ишшо ребяты есть?
— Все там... в огне остались... Жжёного лишь и вытянул..., — ныл Сверчок.
Руины дымились, кое-где вырывались всполохи пламени, воздух раскалялся, да так, что не подступить.
— Люди, люди добрые, дети там! Погорят же ребятки-те? Помогите! — заблажила Анна. Кто-то решился и бросился сбивать пламя с притвора, кто-то сунулся внутрь, и тут же выскочил, откашливаясь. Анна влепила пощёчину ноющему Сверчку, приводя мальчишку в чувства:
— Держись подле меня и не ной, огонь позади!
Анна подхватила на руки Жжёного, тот был вне разуума, но с явными признаками жизни, и побежала к пролётке, стоявшей невдалеке. Сверчок трусил следом. Заскочив на сиденье и втащив за собою Сверчка, Анна ткнула извозчика:
— Гони, милай, в госпиталь! Спасай ребяток-те...
Извозчик стегнул кобылу, и повозка погнала по улице.

***
Притемнённый каземат при тюрьме, в нём человек двадцать заключённых: играют в карты, дым непроглядный, штопают, ноют песню, иные просто лежат и спят на деревянных нарах. Слышен лязг открытия двери, в лучах коридорной лампочки появляются два надзирателя:
— Прохор Малов, изъявился посетитель по грешную душу твою, выходь на свиданку!
Каземат притих, Малов не отозвался.
— Фикса, околел штой-те ль? — сосед по нарам толкнул в плечо спящего под накидкой заключённого и отпрянул.
— Малов, сколь раз вторить – подавай на выход? — повторился надзиратель.
В каземате тишина, все поднялись посмотреть. Надзиратель свистнул в свисток и с напарником вошёл в каземат:
— Малов, в штрафную клеть метишь?
— В мертвецкий паче..., — сосед-сиделец указал на лежаще под одеялом тело. Надзиратель сдёрнул накидку, Фикса опрокинулся на спину – из его рта пустился ручеёк крови. В груди Малова торчал корявый конец заточки.

***
Зоя за своим рабочим столом, молча печатает. Открылась дверь, заскакивают оперативники Лещёв и Весторев.
— Зоя Аркадьевна, а где же наш Копчёный? Ой, извините, где наш Олег Владимирыч?
— Вышел по надобности, обещался скоро быть... А вы его между собою Копчёным прозываете?
— Не сообщайте ему эту новость, просим вас... Прозвание такое мальчишки ему приклеили, а мы повторили не подумав... Обернётся, хай прибудет в кабак Сомова... Телефонировали оттель – хозяина убили...
— Направлю, будьте уверены...
— Мы убудем сейчас же, — сообщает Лещёв, — Константин, оповести доктора и... жду вас на месте...
Оперативники вышли так же поспешно, как вошли.
— Коптев – Копчёный? — иронично пробормотала Зоя, — Забавный реверанс... Сложат же в прозвище, оборванцы...

***
Чадаев с Коптевым ехали в открытом автомобиле.
— Останови-ка, любезный, подле лотошника, что выпечкой торгует..., — попросил шофера Коптев, — Прикуплю хоть пряников медовых к чаю, что ли? !
Автомобиль подрулил к обочине. Коптев вышел, распрощался с шофером Федотом и Чадаевым.
— Олег Владимирович, примите к сведению, делопроизводитель и первый помощник Цицера трудится не иначе как в судоходном обществе Волга... Или имеет к нему иное тесное отношение, — напомнил комиссар.
— Всенепременно, Аким Кузьмич, и на сей счёт я поимею некоторые суждения.
Федот заглушил мотор автомобиля:
— Пойду тоже баранок прикуплю, от наших поездок ужо и живот навыворот?
— Возьми и на меня связочку..., — попросил Чадаев.
Коптев подошёл к уличному продавцу, торгующему конфетами, баранками и пряниками с нагрудного лотка:
— Закули-ка мне фунт пряников, мил человек...
— Пряничек с душистым чаем откушать, словно с девкою соловушку послушать! — крутя кулёк, рифмует лоточник.
Коптев с подошедшим Федотом усмехнулись в унисон.
— Никогда о сём не думал..., — ответил Коптев.
— Соловей – невелика птаха, а заголосит – кажна девица дрожит! — поддержал Федот.
— Поинтересуюсь оказийно, полюбует ли Анна Андревна соловушек? — задумчиво произнёс Коптев, — Прощай, Федот!
Коптев взял кулёк, сунул лоточнику пятаковку и только отошёл, как был скошен пистолетной пулей, выпущенной кем-то из проскочившей мимо пролётки. Чадаев сразу среагировал на звук выстрела, выскочил из автомобиля, доставая из кобуры громозкий Маузер, но прицельно выстрелить не успел – пролётка со стрелявшим свернула в ближний проулок.
— Заводи колымагу, Федот! — крикнул Чадаев.
Шофер бегом вернулся за руль, завёл мотор, машина резко дёрнулась, но лишь громыхнула хлопко;м. Мотор заглох, выпустив из выхлопной трубы густое облако отработанных газов. От безысходности Чадаев нервно махнул пистолетом и подбежал к бездыханному Коптеву.

***
В коридор участка милиции набилось на спонтанное собрание человек двадцать работников. Чадаев возвысился на входной приступок, произносит речь.
— Товарищи! Вы знаете, ваш участок и всех нас постигла невосполнимая утрата!
Некая женщина всхлипнула, Чадаев продолжил.
— Коптев Олег Владимирович был смертельно ранен коварной рукой преступника прямо на моих глазах!
Народ в коридоре оживился и загудел.
— Как хоть случилось-те горе эдакое, товарищ Ким?
— Выстрел был произведён из пролётки, гнавшей в опор.
— А что не догнали-то? Мотор жа всегда подле вас?
— Находясь в крайней степени волнения, шофер пережал рычаги и машина заглохла...
— На экипаже догнать – мало ль их?
— На беду, возле не оказалось ни одного экипажа... Завели мотор, Олег Владимирович ещё дышал, а везли до лазарета – испустил дух на моих руках...
Народ снова загудел, кто-то посетовал:
— Вот ведь где бяда-те поджидала?..
Зоя промакнула слёзы платком:
— А где можно проститься с усопшим?
— Исполняя волю покойного, тело его передано родному брату, который увёз к погребению по православному обряду на родине. Желающие присутствовать, отпевание и захоронение состоится завтра в городе Семёнове...
— Что же поспешно-то так?
— Перечить воле покойного я не имел морального права. Олег Владимирович просил об этом самолично, пребывая ещё в сознании...

***
В госпитальной палате на боковой койке лежал Жжёный. Весь перевязанный бинтами, рядом на стульчике сидела Анна с книжицей. Заходит доктор:
— Анна Яковлевна, день на вечер... вам отдохнуть пора?
— Что вы... аки же отойти-то от страдальца экого?
— Прикипела, вижу? Как ваше самочувствие, болезный?
— Было и получше, дядька! — ответил доктору мальчиш и сощерился, — Ушёл бы, коли не палило, а с мазюками вашими полёживаю как на перинке...
— Не дядька, следи за словом, молвила же тебе? — поучает Жжёного Анна, — Доктор это, Франц Иосифович Иоффе...
— Ёфе не ёфе, а дядька, вижу, добрый... В шею не погнал, с харчем не отказал и бает со мною приветливо?..
Анна засмущалась, доктор только умилился:
— Бодрость духа налицо, молодой человек, а это умиляет меня как доктора и несказанно радует...
Доктор подмигнул парнишке и кивнул Анне:
— Жар у больного наблюдается? Гнилости, опрелости на теле имеются или сукровица проистекает?
— Слежу, Франц Иосифович... Кроме опрелостей лишнего не приметила – раны почасно обрабатываю...
— Дядька Ёфе, што она мазюки мажет, где непристойно?
— Вам, молодой человек..., — усмехнулся доктор, — С такой опекой лежать бы да исцелению предаваться... Разве виновата Анна Яковлевна, что пристойности ваши тоже обгорели?
— Не виновата... а всё одно срамно да щикотно...
— Явите покладистость, пока раны зарастают, — доктор подошёл и на плечи сидящей Анны возложил руки: — Под заботой такой прилежной сестры милосердия никакие гангрены не страшны, а срамиться в вашем положении, молодой человек, более чем неуместно... А теперь позвольте распрощаться с вами до завтра, друзья мои?..
Доктор распрощался и подался на выход, но столкнулся в дверях с достаточно прилично одетым Сверчком, в руках которого был туесок с яблоками.
— А вы к кому же поспешаете, молодой да прыткий?
— К Жжёному я... Вот яблошек ему принёс – не погоните?
— Проходите... Не успел ваш дружок получить обширный ожог, уже жжёным прозвали? Прытко податлив он к смущениям излишним...
— Он и ране Жжёный был, а топерь законно...
Доктор лишь ухмыльнулся и вышел.

***
Туся вошла в помещение архива, Вера Георгиевна, пребывавшая уже на рабочем месте, укоризненно посмотрела поверх пенсне на вошедшую.
— Опаздываешь, Таисия? Прослеживать время применительно к расписанию – есть первая обязанность служащей государственного института...
— Ой, Вера Геровна, сие моя оплошность... Новости у меня сказательны и вопросительны – с коих начать оправдываться?
Вера Георгиевна подошла к решети и открыла дверцу.
— Интрижное подно;сите начало, дорогая... А особо представленный порядок оправданий...
— По порядку и обскажу..., — вошла Туся, женщины расселись возле стола архивариуса.
— Починай, как задумала...
— Анна, сестрица Михея моего – помните такую?
— Как же... помню – пышненькая такая да остроумная?
— Она, родимая, Аннушка наша... Сердцем прикипела она к беспризорнику одному и решила прижить его во дому; нашем, когда с госпиталя повыпустят...
— Вот как? Ещё и душа у неё отверстая?
— Этого у неё не отымешь... Добра она в прихоти, хоть и бывает излишне остра на язык...
— А беспризорник тот, что из погорельцев, видимо?
— Вам всё известно? Он же самый... Погорел на её глазах, она же в госпиталь жжёныша доставила, и койко-место выхлопотала на условии своего призрения..., — тараторила девушка.
— Понимаю... народец у нас всегда был сердобольный...
— Двое их спаслось с подвалов, и дружок его не сбежал по трусости, не пропал безвестно, а ходит и навещает... Прибился к кому-то удачливо, молвит, приоделся, яблоки всё приносит, да не с усадов ворованные – покупные с виду-те?..
— Что это значит – прибился? Как телёнок к чужому стаду, что ли? — ревниво замечает архивариус.
Ревности Веры Георгиевны Туся не придала значения.
— Сыскал его какой-то человек от Олега Владимировича, как Мишка поведал, и отвёл жить в свои покои...
— Повезло дружку... Что ж... Буду умиляться за обоих...
— В доме нашем все грамотные, та же Анна письмом владеет, а вы женщина с образованием не вровень нашему, гимназии, институты заканчивали, поди?
— Ох, лиса – нашла подход к моему невольному тщеславию... Да выводишь-то ты к чему? — умилилась женщина.
— Так... велела же Аннушка разузнать, как прижильца её к наукам пристрастить? Он мыслею скорый, но безграмотный, только и усекает как копеешки слаживать?
— Ах вон оно что..., — задумавшись, Вера Георгиевна выдержала паузу, — Помогу, что же не помочь?.. Благо имею к тому применительную сноровку...

Далее http://proza.ru/2026/10/17/1225