Дверь с другой стороны

Глава первая

  Сначала был инсульт.

  Не тот кинематографический, с картинным хватанием за сердце и падением в замедленной съёмке под скорбную скрипку. Нет. Мой инсульт был будничным, почти бюрократическим. Как будто по телу прошла мелкая-мелкая дрожь:она началась где-то у ног и пошла плавно по всему телу; в голове, в самом её центре, где-то между желанием жить и желанием спать, кто-то невидимый и очень уставший щёлкнул выключателем. Раз — и свет погас. Не насовсем, но достаточно, чтобы я успел заметить, как тьма смотрит на меня изнутри.

  Я сидел в зале за компьютером и писал. Передо мной стояла чашка чая — уже остывшего, с радужной плёнкой на поверхности. Я помню, что подумал: «Надо бы вылить». А потом мысль эта не добралась до моего рта. Она застряла где-то в горле, превратилась в сухой комок, и я почувствовал, как левая рука, лежавшая на столе, перестала быть моей.  Просто перестала. Как будто её никогда и не было. Я смотрел на неё и видел чужую вещь. Рука была белой, с синими прожилками вен. Я попытался пошевелить пальцами и не смог. Не потому, что не было сил. А потому, что не было команды. Между мной и рукой выросла стена. Толстая, звуконепроницаемая. Я упал, ударившись лицом о бетонный угол проёма на балкон. «Фенита ля комедия» - почему-то подумал я…

  Потом стена выросла везде.

  Я помню, как падал. А когда ударился об угол, то тысячи цветных радуг и звезд, ну прям как в плохом цветном мультике, рассыпались в голове. Падало и сознание. Оно соскальзывало куда-то вниз, в темноту, и темнота была не злой. Она была просто плотной. Как одеяло, которое натягиваешь на голову в детстве, когда боишься монстра под кроватью. Одеяло спасало. Оно не давало монстру добраться до тебя. Но оно же не давало и дышать.

  Я слышал, как где-то очень далеко, на поверхности, звонит телефон. Жена, наверное. Или работа. Или мошенники. Какая разница. Все эти звуки были из другой жизни. Из той, где у людей есть руки, ноги, голос, будущее. У меня же осталось только сознание — маленькое, перепуганное, запертое в темнице собственного черепа. И ещё — чашка чая. Я почему-то видел её. Отчётливо, до последней трещинки на эмали. Она стояла на столе, и от неё поднимался пар. Тонкий, почти невидимый. И я подумал: «Пар. Значит, чай ещё горячий. Значит, я ещё жив. Наверное».

Глава вторая

  Смерть пришла не сразу. Она не ворвалась с косой и песочными часами, как в дешёвых пьесах. Скажу больше: смерть – это не про старуху, смерть – это про Состояние. Ты как будто окунаешь свое лицо в воду, но это не вода, потому что ты можешь дышать и знать, что вот это – смерть, а если вынырнуть – то это жизнь. Смерть - это немного другая субстанция, но,  как оказалось, для моего организма штука знакомая, ибо он не испугался, а спокойно воспринял происходящее, чем удивил меня в очередной раз… да, пару раз я уже с этой темой был знаком: последняя клиническая смерть была связана с ковидом…
 
 Я не сопротивлялся. Да это было бы даже смешно. Честно говоря, к тому моменту я уже устал. Я считал от единицы до десяти и обратно, думая, что если я так умею, то жив. А если нет, то увы… но скоро устал от беспомощности, от того, что моё тело превратилось в тюрьму, а я даже не мог кричать: левая часть отказала полностью и я не мог даже перевернуться, чтобы хоть как-то исправить своё положение.

  Потом был свет.

  Не туннель. Не ангелы с арфами. Не бабушка с пирожками. Просто свет. Мягкий, тёплый, без источника. Он был везде. И в этом свете не было ничего. Совсем ничего. Ни боли. Ни памяти. Ни страха. Ни времени. Просто свет, и я в этом свете. И это было настолько хорошо, что словами не передать. Настолько хорошо, что все мои прежние представления о счастье — зарплата, отпуск на море, новая машина — показались жалкими каракулями на обрывке бумаги. Я шел по помосту в белых одеждах. По краям этого помоста было вонючее болото, из которого люди тянули ко мне свои руки и кричали: «На кого ты нас бросил?» и всё такое в этом роде… я шел и говорил им: «Посмотрите, вы что, не понимаете?! Как я могу Это променять на ваше болото?..» Я был дома. Впервые в жизни я был дома. Не в квартире, не в городе, не в стране. Дома. Там, где тебя не могут обидеть, где не нужно ничего доказывать, где не нужно быть кем-то. Где ты просто есть, и этого достаточно.

Глава третья

  Меня вернули обратно.

  Я не знаю, кто. Я не знаю, зачем. Хотя знаю. Но не знаю – зачем… пока не знаю, но, думаю, обязательно узнаю… Итак, я оказался в старинном, огромном зале, где пахло Вечностью. Посередине стоял огромный деревянный стол за которым сидели четверо: они были в балахонах, которые закрывали их лица. Хотя, я не уверен, что они у них были…Я казался таким маленьким, что едва доходил до трети длины ножки огромного дубового стула… Они о чем-то говорили. Я не знал этого языка, но мне показалось, что он был настолько древний, что по сравнению с ним мамонты были животными из будущего… но я точно знал, что речь идет обо мне… я сначала слушал, но на меня никто не обращал внимания и я стал орать что-то типа «я здесь, это про меня речь» и стучать по ножке стула. Но тщетно… никто меня не услышал, либо не захотел слушать…

  Как бы там ни было, но я помню момент возвращения. Это было как выныривание из глубокого, тёплого сна, когда ты уже почти на поверхности, почти дышишь воздухом, почти видишь свет — и тут чья-то рука хватает тебя за шиворот и тащит обратно, вниз, в холодную, тёмную воду. Ты бьёшься, ты кричишь, ты умоляешь — но рука не отпускает. И ты снова в этом теле. В этом мире. В этом аду.

 Потом было всё: реанимация… Я не буду описывать детали. Не потому, что не помню. Помню, и очень хорошо. Просто это слишком уродливо, чтобы вываливать на бумагу. Скажу только одно: когда я открыл глаза и увидел белый потолок с трещиной в форме буквы «Г», я заплакал. Не от радости, что выжил. От горя. От того, что вернулся. От того, что снова придётся. Снова — боль. Снова — страх. Снова — эта жизнь, с её мелкими дрязгами, невыплаканными обидами, недоделанной работой, несбывшимися надеждами. Снова — быть человеком, да ещё и инвалидом…

  Кто-то, видимо, медсестра, стояла рядом. Она держала меня за руку — за ту, правую, которая вернулась, но всё ещё была чужой. Она улыбалась. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Вот что было самым страшным. Я знал, что должен чувствовать благодарность и любовь. Но вместо этого — пустота. Как будто тот свет выжег во мне всё, что было человеческого. Оставил только оболочку.

  Я стал замечать это сразу. В первые же дни. Я смотрел на людей и не понимал их. Их радости казались мне мелкими. Их печали — смешными. Их цели — бессмысленными. Зачем всё это? Зачем бежать, если финиш всё равно один? Зачем любить, если всё равно потеряешь? Зачем строить, если всё равно разрушится?

  Я знал ответ. Раньше знал. Теперь — нет. Тот свет забрал и это. Забрал веру в смысл. Оставил только голую, холодную логику.

Глава четвёртая

  Но самое странное началось позже.

  Я стал замечать, что у меня в голове есть несколько сознаний.

  Сначала это было незаметно. Ну, подумаешь, иногда я ловил себя на мысли, которая не была моей. Ну, подумаешь, иногда во сне я видел себя со стороны — и этот «я» вёл себя так, как я бы никогда не поступил. Ну, подумаешь, иногда я просыпался с чувством, что кто-то только что вышел из комнаты, хотя я был один.

  А потом это стало явным.

  Одно сознание было моим. Тем, которое я знал всю жизнь. Королём. Хозяином. Тем, которое решало, что делать, что говорить, что чувствовать. Оно сидело на троне в центре черепа и отдавало приказы.

  Но появилось второе. Альтернативное. Оно не сидело на троне. Оно бродило где-то по коридорам моего мозга, заглядывало в закрытые двери, читало чужие письма. И оно смеялось.

  Особенно во сне.

  Раньше сны были моими. Мозг генерировал картинки — иногда страшные, иногда смешные, иногда странные — и я верил им. Я проживал их как реальность. Плакал, когда снилось что-то плохое. Радовался, когда снилось что-то хорошее. Просыпался с ощущением, что пережил целую жизнь.

  Теперь — нет. Теперь второе сознание сидело в углу моего сновидения, как зритель в кинотеатре, и комментировало. Ехидно. Издевательски. «Ну и бред», — говорило оно, когда мозг подсовывал мне очередной кошмар. «Ты серьёзно в это веришь? Это же дешёвая подделка. Это не твои страхи. Это то, что тебе навязали. Смотри, вот здесь сценарий провисает. А вот здесь — логическая дыра. А вот здесь — просто плагиат из твоего детства».

  И сон прерывался. Мозг психовал. Он не привык к критике. Он привык быть единственным автором, единственным режиссёром, единственным зрителем. А тут — конкурент. Наглый, умный, беспощадный.

  Мозг начал беспокоиться. Я это чувствовал. Он метался, как загнанный зверь. Он искал ответы. Кто это? Как это? Что с этим делать? Он пытался подавить второго. Он пытался его игнорировать. Он пытался с ним договориться. Ничего не работало. Второе сознание было сильнее. Оно не хотело власти. Оно хотело только одного — правды.

А мне было любопытно.

  Вот что странно. Я не боялся. Раньше я бы испугался. Раньше я бы побежал к врачам, к священникам, к экстрасенсам. Раньше я бы решил, что схожу с ума. Но теперь — после того света, после того тепла, после той пустоты — мне было просто любопытно. Какова природа сознания? Сколько их может уместиться в одном мозгу? Два? Десять? Тысяча? Миллион? И что будет, если их станет слишком много? Сойдёт ли мозг с ума? Или, наоборот, обретёт что-то новое — то, чего не было ни у кого из нас по отдельности?

  Я стал наблюдать.

Глава пятая

  Первое сознание — назовём его Хозяин — было прагматичным. Оно хотело выжить. Оно хотело есть, спать, работать, получать удовольствие. Оно не задавало вопросов. Оно просто делало. Как животное. Как машина. Как все те люди, которых я видел каждый день и не понимал.

  Второе сознание — назовём его Наблюдатель — было другим. Оно не хотело ничего. Оно только смотрело. Оно видело ложь там, где Хозяин видел правду. Оно видело страх там, где Хозяин видел уверенность. Оно видело пустоту там, где Хозяин видел смысл.

  И ещё было третье.

  Я не сразу его заметил. Оно было тихим. Оно не спорило, не издевалось, не комментировало. Оно просто присутствовало. Как фон. Как шум в проводах. Я чувствовал его, когда засыпал. Когда просыпался. Когда смотрел в окно на серое небо. Оно не говорило словами. Оно говорило образами. Цветами. Ощущениями. Иногда — запахами. Запах сухой травы и старой бумаги. Запах того света.

  Это сознание было памятью. Памятью о том, что было. О том, что есть. И о том, что будет.

  Я понял, что их не два и не три. Их много. Они приходили и уходили. Они менялись. Они росли. Они умирали. Мозг был не королём. Мозг был домом. Большим, старым, запущенным домом с сотней комнат. В каждой комнате кто-то жил. Кто-то — с самого начала. Кто-то — вселился недавно. Кто-то — уехал и не вернулся. Кто-то — прятался в подвале и не выходил на свет.

  И я — тот «я», который думал, что он Хозяин, — был просто одним из жильцов. Не королём. Не центром. Не главным. Просто одним из многих. И это было... освобождающе.

Глава шестая

  Я долго думал об этом.

  Что такое сознание?

  Раньше я думал, что это — я. Моё «я». То, что думает, чувствует, выбирает. То, что сидит в черепе и смотрит на мир через глазницы, как через окно. То, что говорит «я хочу», «я боюсь», «я люблю».

  Теперь я думал иначе.

  Сознание — это не «я». Сознание — это пространство. Комната. И в этой комнате может быть один человек. А может быть — толпа. Может быть — театр. Может быть — рынок. Может быть — библиотека. Может быть — кладбище.

  Мозг — это не король. Мозг — это здание. И здание не решает, кто в нём живёт. Здание просто стоит. Оно даёт стены, крышу, пол. Оно даёт свет и воздух. Но кто будет ходить по его коридорам, кто будет открывать его двери, кто будет смотреть в его окна — это решают не стены.

  Я думал о том свете. О том, что было после смерти. О том, что было до возвращения. Я думал: а что, если тот свет — это тоже комната? Просто комната без стен. Без границ. Без «я». Без «ты». Просто пространство, в котором всё есть и ничего нет. Просто бытие. Чистое, без примесей.

  И я думал: а что, если смерть — это не конец? Что, если смерть — это дверь? И мы всю жизнь стоим перед этой дверью, боясь её открыть. А когда открываем — видим, что за дверью не ад. Не рай. Не суд. Не сковородки. Не черти. Просто — хорошо. Просто — спокойно. Просто — дома.

  Но что, если вернуться оттуда — это не спасение? Что, если это — наказание? Что, если тот, кто увидел дверь с другой стороны, уже не может быть прежним? Что, если он обречён носить в себе память о том свете, как носят в себе осколок стекла? Он не виден. Но он режет. Каждый день. Каждую минуту. Каждое дыхание.


Глава седьмая

  Я не знаю, что делать.

  Я не знаю, как жить с этим. Как жить, зная, что ты — не один? Как жить, зная, что смерть — это не страшно? Как жить, зная, что та сторона — лучше этой?

  Я пробовал забыть. Пробовал убедить себя, что тот свет — это галлюцинация. Что мозг, лишённый кислорода, просто выдал мне красивую картинку. Что смерть — это смерть. Точка. Конец. Ничего больше.

  Не работает.

  Я пробовал смириться. Пробовал принять. Пробовал сказать себе: «Ну, увидел. Ну, вернулся. Живи дальше. Как все». Как все не получается. Я больше не как все. Я — как те, кто видел. А таких мало. И они молчат. Потому что если рассказать — не поймут. А если поймут — испугаются. А если испугаются — отвернутся.

  Я пробовал найти смысл. В семье. В хобби. В книгах. В вине. В снах. Смысл не находился. Он остался там. За дверью. В том свете. А здесь — только тени. Только отражения. Только бледные копии.

  И тогда я перестал пробовать.

  Я просто живу. День за днём. Час за часом. Минута за минутой. Я ем, когда голоден. Сплю, когда устал.  Разговариваю, когда говорят. Улыбаюсь, когда ждут. Я делаю всё, что делал раньше. Но внутри — пусто. Не потому, что я мёртв. А потому, что я жив. Жив по-настоящему. Впервые. И эта жизнь — не та, что была. Она другая. Она больше. Она — не моя. Она — всех тех, кто живёт во мне. Всех тех, кто смотрит моими глазами. Всех тех, кто думает моими мыслями.

  И самое странное: мне это нравится.

  Мне нравится быть не одним. Мне нравится быть многими. Мне нравится, что я не король. Мне нравится, что я — комната. Большая, светлая, с окнами на все стороны. И в этой комнате — все, кто когда-либо был. Все, кто когда-либо будет. Все, кто когда-либо мечтал. Все, кто когда-либо боялся. Все, кто когда-либо любил.

  Они не мешают друг другу. Они просто есть. Как книги на полке. Как звёзды на небе. Как волны на море.

  И я — один из них. Не главный. Не последний. Просто — один.

Глава восьмая

  Но это не конец.

  Потому что однажды я проснулся ночью от того, что кто-то плакал.

  Я лежал в темноте, слушал, как стучит сердце, и не понимал, откуда звук. Это был не мой плач. Я не плакал. Я вообще давно не плакал. Это было что-то другое. Что-то чужое. Что-то — изнутри.

  Я закрыл глаза и прислушался.

  Плакало сознание. Одно из многих. То самое, которое я не замечал раньше. То самое, которое было тихим. То самое, которое говорило образами. Оно плакало, и в этом плаче была не боль. В этом плаче была радость. Горькая, светлая, невозможная радость.

  Я спросил: «Кто ты?»

  И оно ответило.

  Не словами. Образом. Я увидел дверь. Ту самую дверь. Дверь с другой стороны. Она была открыта. И за ней был свет. И в этом свете стоял кто-то. Я не видел лица. Я видел только силуэт. Но я знал, кто это. Я знал это так же точно, как знал своё имя. Это был я. Тот «я», который остался там. Тот «я», который не вернулся. Тот «я», который выбрал свет.

  И он улыбался.

  Он улыбался мне. И в этой улыбке не было укора. Не было жалости. Не было печали. Только — тепло. Только — покой. Только — любовь.

  Я спросил: «Почему ты плачешь?»

  И он ответил: «Потому что ты вернулся. Потому что ты живёшь. Потому что ты — это я. А я — это ты. Мы — одно. Мы всегда были одним. И всегда будем».

  Я не понял. Но я почувствовал. Почувствовал, как что-то внутри меня разжимается. Как что-то, что было сжато в кулак, наконец, раскрывается. Как что-то, что было закрыто, наконец, открывается.

  Я спросил: «Что мне делать?»

  И он ответил: «Ничего. Просто живи. Просто будь. Просто дыши. Всё остальное — не важно. Всё остальное — уже есть. И всегда было. И всегда будет».

  Я открыл глаза. За окном светало. Где-то на улице проехала машина. Где-то в доме заплакал ребёнок. Где-то в мире продолжалась жизнь.

  И я понял.

  Смерть — это не дверь. Смерть — это окно. Ты не уходишь. Ты просто смотришь. Смотришь на себя со стороны. Смотришь на мир со стороны. Смотришь на всё, что было, есть и будет. И в этом взгляде — не страх. Не боль. Не пустота. В этом взгляде — всё. Всё сразу. И это — хорошо.

  Я встал с кровати. Подошёл к окну. Открыл его. Вдохнул холодный утренний воздух. И улыбнулся.

  Впервые за долгое время — улыбнулся по-настоящему.

  Не потому, что стало легче. Не потому, что нашёл ответ. Не потому, что всё изменилось.

  А потому, что я понял: ничего менять не надо.

  Я — это я. И я — это они. И я — это всё.

  И этого достаточно.

  Я закрыл окно. Проковылял на кухню. Поставил чайник. Достал чашку — ту самую, с трещинкой на эмали. Сел за стол. Посмотрел на пар, поднимающийся над чашкой. Тонкий, почти невидимый. И подумал: «Пар. Значит, чай горячий. Значит, я жив. Наверное».

  И в этот момент где-то в глубине моего сознания — где-то там, где жили все мои «я» — кто-то засмеялся. Не издевательски. Не ехидно. Просто — радостно. Как смеются дети. Как смеются те, кто знает секрет. Как смеются те, кто видел дверь с другой стороны и вернулся, чтобы рассказать.

  Я сделал глоток.

  Чай был горячим.

  А жизнь — продолжалась.

  И это было хорошо.

  И да, как только я узнаю, зачем меня вернули, я обязательно про это напишу…