Вспоминалки. МОРЕ ОГНЯ

Что может быть тяжелее тяжёлого характера? Только тяжёлая рука. У матушки характер был лёгким, а рука…

Лето. Солнце по-сибирски щедро поджаривает огороды, поля и нас – Ваську и меня, людей вольных и счастливых. Каникулы, свобода. Безделье, когда мы не на речке, наше основное занятие. Сами мы синие от холодной воды, трусы у нас тоже синие пока, но постепенно теряют окраску, над ними неопределённоцветные майки, на ногах иногда сандалии, но чаще царапины и цыпки – вот основная форма одежды. Носы облезли, на плечах кожа обгорает, приходится её обдирать. Волосы выцветают, ибо мы не носим шляп, фуражек и прочих панамок. Солнечный удар? А что это такое?
На проезжей части улицы лежит толстый слой серой пыли. Грунтовка. Асфальт мы видели только в городе. Пыль жжёт ноги, долго висит в воздухе, если вдруг прокатится машина. Белой посыпкой припудривает скамейку, на которой по вечерам сидят старшаки с девками. Пыль – зло. Но – и это главное – она здоровски поднимается вверх при падении камня. Как взрыв на киноэкране, только лучше. Там кино. Тут по-настоящему. Красиво!

Мы с Васькой набираем камней на ручье. Побольше снарядов! Весь боекомплект в руках (вот бы мне штаны с карманами!) Мы наступаем на трусливого врага и обстреливаем всё, что впереди. Неприятель бежит, если не погибает под снарядами. Мы уже второклассники. Каникулы нам кажутся безразмерными. Правду мы постигнем позже. На самом деле хорошего всегда меньше остального. Три месяца промелькнут и снова за учёбу. А пока мы лупим фашистов…
Деревенская улица в разгар дня предсказуема. Один раз проедет водовозка и чумазый шофёр нальёт питьевую воду во фляги и бочонки, выставленные к палисадникам. Но бывают и здесь неожиданности.
- Бей вправо! – командует Васька. И мы швыряем камни.
- Бей влево! Дайте море огня! – цитирую стихотворение, которое читали на школьной линейке в День Победы. И камни послушно летят в заданном направлении. Лучше бы они этого не делали. Справа, как раз под наши снаряды выскочила из крапивы потревоженная первым залпом соседская курица. Мчится, кудахчет. Камень летит молча. Он попадает несущейся несушке в лапу. Она, прихрамывая, скрывается на своём дворе. Со двора, так же прихрамывая, выскакивает злая горбоносая бабка. Она из тех, с Поволжья. У неё прадед с прабабкой в Россию приехали, а она всё еще с акцентом говорит.
Мы без лишних слов скрываемся в переулке. Мы попали. Нам попадёт. Закон строг. Бабка Ирма скрывается в моём дворе и что-то рассказывает матушке.
- Сашка!
Я молчу.
- Сашка, иди домой!
- Иди, а то ведь хуже будет, - вздыхает Васька.

Я останавливаюсь возле калитки и невинно интересуюсь: «Что случилось, бабушка Ирма?»
- Тёйфель тебе бабушька, - отвечает она. – Ты сачем убиваль мой курица!
- Она живая, - отвечаю невпопад, тем самым признавая своё покушение на жизнь хохлатки.
- Или сюда, - говорит мать. И я неосмотрительно подхожу к ней. Лучше бы дал страстям остыть. Но я молод и неопытен.
Из-за спины возникает черенок для тяпки, который отец оставил возле сеней. Хорошо ещё, что без тяпки. Он описывает полукруг и должен был свободным концом попасть мне по тощей пятой точке, но мы с пацанами не зря занимаемся фехтованием. Я падаю на руки. Черенок пролетает надо мной. К сожалению, одна рука подламывается, и я не успеваю подняться, чтобы задать стрекача. Орудие защиты птичьего поголовья страны снова неумолимо приближается. Я перекатываюсь поближе к ногам родительницы. Конец палки оставляет след на дорожке. Я на всякий случай начинаю реветь, но при этом бдительность не теряю. Понимая, бог любит троицу, и палка ещё цела, я перемещаюсь за зловредную соседку и ору, что больше не буду.
- Что ты не будешь? Что! Я вам говорила, что кидаться не надо…
- Не буду в куриц камни швырять.
- Тевочка не надо так. Ты упьешь малшик, - бабка не хочет оказаться соучастницей детоубийства.
- Убивай-убивай, если помощника сына не жалко. Пусть одна сестра остаётся. Ты её больше любишь. Сама будешь с ней водиться, а меня убей и рядом с тётей Валей похорони, - я понимаю, что гроза прошла, и выхожу из-за бабкиной спины.
- Чего это рядом с ней? – удивляется мать. – Она же самоубийца.
- Ну и что. Она была красивая. Я на том свете на ней женюсь.

Какая из перспектив, заполучить в невестки брошенную соседом беременную восемнадцатилетнюю невесту или потерять няньку малолетней моей сестрицы не понравилась матери, я не знаю.
- Я тебе женюсь, я тебе покидаюсь камнями, я тебе понянчусь, - выговаривает она.
- Не пей его больше, - заступается ябеда-бабка, чем мало-помалу зарабатывает моё прощение. – Он не пудет.
- Не буду. И Васька тоже.
- И я не буду, - подтверждает друг. Его башка торчит над забором. Правильно он делает, встал на скамейку и смотрит. Там безопаснее. – Мы лучше на рыбалку пойдём.

Рука у матушки была тяжеловатой, а характер, как уже сказано, лёгким. Я пропускаю воспитательно-наказательный подзатыльник и получаю наказ наловить пескарей побольше, чтобы угостить «добрую бабушку Ирму».