Длинный сон

1.

Тело сопротивлялось, как заржавевший механизм. Сначала руки пошли не так: он махал ими, как в детстве, когда учился плавать в пруду, – судорожно, нелепо, хватая пустоту. Ничего. Земля держала крепко, даже не отпустила. Только пыль поднялась столбом.

Тогда он закрыл глаза. И вспомнил иначе.

Не надо было махать. Надо было поверить, что ты легче воздуха. Что тело – это не мешок с костями, а что-то другое. Тонкое. Как бумага. Как дыхание. Он чуть согнул колени, оттолкнулся – не ногами даже, а всем существом, – и почувствовал, как пятки отрываются от земли. Сантиметр. Два. Пять.

Он открыл глаза. Земля была внизу. Недалеко – но внизу. Он висел. Было намного страшно, но и хорошо, легко и свободно.

Сердце колотилось. Он попробовал ещё – наклонил корпус, как делал когда-то, и воздух подхватил его, понёс. Медленно, тяжело, будто он учился ходить заново. Но он летел. Метр. Два. Три.

И тут пришла мысль. Не сразу, а как-то сбоку, вкрадчиво.

Это сон.

Он вздрогнул. Высота дёрнулась, пошла вниз. Он замахал руками, выправляя, и снова поднялся. Но червячок уже сидел внутри.

Ты же знаешь. Люди не летают. Ты спишь в поле. Или дома.

– Нет, – сказал он вслух. – Нет. Я чувствую ветер. Чувствую холод.

Он поднялся выше. Журавли были уже близко – он видел их серые тела, слышал свист крыльев. Ещё немного, и он догонит. Ещё немного – и он станет одним из них. Но чем выше он поднимался, тем отчётливее понимал: это не может быть явью.

Надо проверить.

Он посмотрел на руки. Они были его. Обычные, с обветренной кожей, с заусенцами. Не плыли. Не менялись.

– Значит, не сон, – прошептал он. – Значит, правда.

Но внутри уже поселилось сомнение. И тело наливалось тяжестью. Медленно, тягуче, как вода в лодку. Ещё немного – и он пойдёт вниз.

– Нет. Нет. Я хочу. Я хочу, чтобы это было на самом деле.

И он полетел дальше – вверх, к стае, – изо всех сил веря. Но где-то глубоко-глубоко, он уже знал. И знание это было хуже любого падения.

Потому что во сне можно летать. Но нельзя остаться.


2.

Он проснулся от тревожного чувства, что будильник не прозвенел. В комнате было темно. На часах – четыре утра. Такси должно было приехать через двадцать минут. Не выспался. Он никогда не высыпался перед полётом. Это была странная закономерность: чем важнее рейс, тем меньше сна. Организм словно мстил ему за то, что его куда-то тащат.

Встал. Механически. Привычный ритуал. Заварил чай, но не выпил. Собрал чемодан, забыл зарядку, теперь всё. Посмотрел на себя в зеркало и увидел человека, который очень хочет спать.

В аэропорту было людно и светло. Свет резал глаза. Он прошёл регистрацию, сдал чемодан, получил посадочный. До посадки оставалось сорок минут. Нашёл кресло у окна, сел, положил рюкзак на колени. За окном стоял самолёт. Серый, с красной полосой. Смотрел на него и думал: «Вот сейчас я полечу». И глаза закрылись сами.


3.

Он стоял в саду. Вокруг были кипарисы, белый камень, статуи без лиц. Воздух был тёплый и густой, как мёд. На скамье сидел человек в плаще, подпоясанном простой верёвкой. Рядом стоял другой – моложе, с живыми глазами, с блокнотом в руке. Они говорили.

– Скажи, Сократ, почему человек летает во сне?

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что я летал. Прошлой ночью. И проснулся с чувством, будто коснулся чего-то настоящего.

– Настоящего? Разве сон – не тень?

– Не знаю. Но во сне я был лёгок. Я не махал руками. Я просто помнил, что могу летать. И летел.

– А наяву?

– Наяву я не могу. Земля держит.

– Так, может быть, земля и есть сон?

– Не понимаю.

– Смотри. Ты говоришь: «во сне я летал». Но что такое сон? Это то, что приходит, когда тело спит. А что такое тело? Это то, что держит тебя на земле. А что такое земля? Это то, что кажется тебе твёрдым. Но разве душа не тверже?

– Ты хочешь сказать, что полёт во сне – это воспоминание?

– Я хочу сказать, что полёт во сне – это припоминание. Душа помнит, что она легче воздуха. Но тело забыло. И когда тело засыпает, душа вспоминает. И летит.

– Но почему тогда мы не остаёмся в небе?

– Потому что тело просыпается. И снова тяжелеет. И душа снова забывает.

– Значит, сон – это правда, а явь – это сон?

– Я этого не говорил. Я сказал: полёт во сне – это припоминание. А правда это или нет – решать не нам. Нам решать только одно: жить так, чтобы и наяву помнить о крыльях.

Человек в плаще замолчал. Он повернул голову и посмотрел прямо на него – на того, кто стоял в саду и слушал. И сказал:

– А ты, путник? Ты помнишь о крыльях?

Он хотел ответить. Но голос не шёл. Он открыл рот – и проснулся.


4.

Объявили посадку. Он встал, взял рюкзак. Голова была тяжёлая. «Приснится же такое».

Он шёл по длинному белому коридору с окнами на лётное поле. За стеклом сновали маленькие машины, кто-то махал руками, кто-то катил чемоданы. Всё это было чужим и в то же время знакомым – он уже видел этот коридор много раз – во сне, конечно, во сне.

У выхода стояла стюардесса. Молодая, с гладко зачёсанными волосами, с улыбкой, блестящей ровными зубами.

– Доброе утро. Ваш посадочный, пожалуйста.

Он протянул телефон. Посмотрела на экран, кивнула и жестом пригласила его на трап.

Трап был металлический, с ребристыми ступенями. Поднимался медленно, держась за холодные перила. Ветер трепал рубашку. Внизу, под ногами, был бетон, серый и пыльный, с жёлтыми линиями разметки. «Вот я и лечу». Но радости не было. Была только тяжесть в ногах и желание поскорее сесть.

Внутри было прохладно. Пахло кожей, пластиком и чужими духами. Нашёл своё место – у окна, в середине салона. Рядом сидел мужчина в наушниках, который даже не поднял головы. Сел, поставил рюкзак под ноги, пристегнул ремень. Ремень был тугой. «Хорошее чувство – быть пристёгнутым: будто кто-то держит тебя на земле».

За окном стоял самолёт, серый, с красной полосой. Тот самый. Смотрел на него и чувствовал, как веки тяжелеют. Стюардесса что-то говорила по громкой связи, но голос её уплывал, шёл как из-под воды. Он закрыл глаза.

5.

Он стоял на берегу моря. Вокруг – сосны, белый песок, чайки над водой. На камне сидел человек в тоге. Он был худой, с длинными пальцами, с чернильным пятном на руке. Рядом лежала табличка для письма и стило. Человек смотрел на море и не оборачивался.

– Ты снова здесь, – сказал он, не поворачивая головы.

– Снова, – сказал он.

– В прошлый раз ты говорил с греком. Что он тебе сказал?

– Что полёт во сне – это припоминание. Душа помнит, что она легче воздуха.

– А ты?

– Я не знаю. Я просто хочу спать. И летать. И не просыпаться.

Человек в тоге повернулся.

– Грек прав, – сказал он. – Но он забывает одну вещь. Душа помнит не только небо. Она помнит и падение.

– Я не боюсь падать.

– Боишься. Ты просто ещё не знаешь. Я был сенатором. Я знаю, что такое власть. Я был изгнан. Я знаю, что такое падение. Но полёт во сне – это ни то, ни другое. Это третье состояние. Когда ты не наверху и не внизу. Ты нигде. И это страшнее всего.

Он хотел ответить. Но море вдруг стало громче. Волны накатили на берег, и пена коснулась его ног. Он почувствовал холод. И этот холод выдернул его.

6.

– Сэр, вы будете сок? Или чай?

Стюардесса стояла рядом с тележкой. Всё та же улыбка. В салоне было светло. За окном – облака, белые и плотные, как вата.

– Сок, – сказал он. – Яблочный.

Взял стаканчик. Рука дрожала. Сделал глоток. Сок был холодный и сладкий. Посмотрел в окно. Облака плыли внизу, очень медленно. «Как одеяло». И тут же подумал: «А может, я всё ещё сплю?»

Он закрыл глаза.

7.

Он стоял в комнате. Вокруг – книги, книги, книги. Полки до потолка. На столе – две чашки кофе, одна нетронутая, вторая пустая. За столом сидели двое. Один – старый, с бородкой, с сигарой в руке. Другой – моложе, с гладким лицом, с нервными пальцами. Они спорили. И даже не обернулись, когда он вошёл.

– Вы сводите всё к личной истории, – говорил молодой. – К детству, к запретному желанию. Но полёт во сне – это не только желание. Это образ. Он древнее любого детства. Он живёт в нас независимо от того, учился ли человек плавать в пруду или никогда не видел воды.

– Дорогой друг, – отвечал старый, попыхивая сигарой. – Вы снова уходите в метафизику. Я не спорю: образ птицы древен. Но древность образа не отменяет его происхождения. Если человечество тысячелетиями видит один и тот же сон, это не значит, что сон приходит извне. Это значит, что у человечества одна и та же вытесненная травма.

– Травма? Или тоска?

– Травма, дорогой друг. Тоска – это то, что вы придумали, чтобы не называть вещи своими именами.

Он стоял у двери и слушал. И вдруг понял, что не может двинуться с места. Ноги стали тяжёлыми, налились свинцом. Он хотел сказать что-то. Но голос не шёл.

Молодой повернулся к нему. Глаза у него были светлые, пронзительные.

– А вы, – сказал он. – Вы летали?

Он кивнул.

– И что вы чувствовали?

– Страх, – сказал он. – И свободу. И то, что нельзя остаться.

Старый усмехнулся.

– Вот видите, – сказал он. – Вина. Я же говорил.

– Нет, – сказал молодой. – Не вина. Тоска. Тоска по тому, чего нет.

Они снова начали спорить. А он стоял и чувствовал, как пол уходит из-под ног. И в этот момент дверь за его спиной открылась. Он обернулся. В дверях стоял человек в тёмном одеянии, с бледным лицом и чернильными пальцами. Монах. Он посмотрел на него и сказал:

– Не слушай их. Оба правы. И оба не правы. Ты летал не потому, что хотел. И не потому, что боялся. Ты летал потому, что тебя несли.

– Кто?

– Тот, кто держит и отпускает. Но ты не помнишь. И это хорошо. Потому что если бы помнил, ты бы не летал.

Он хотел ответить. Но пол задрожал. И человек провалился вниз.

8.

– Сэр, пристегните ремень. Мы идём на посадку.

Стюардесса стояла над ним. За окном – не облака, а земля, как живая карта. Поля, дороги, маленькие дома. Самолёт снижался. В ушах заложило.

Вышел из самолёта. Трап, бетон, ветер. В здании аэропорта было людно и светло. Он получил чемодан, вышел на улицу, поймал такси. Сел на заднее сиденье. Машина тронулась. За окном поплыли дома, деревья, фонари. Он смотрел на них и чувствовал, как веки тяжелеют.

И вдруг сзади кто-то начал гудеть. Сначала тихо. Потом громче. Потом ещё громче. Это было не гудение машины. Это было что-то другое. Что-то настойчивое, ритмичное, как сирена. Оно нарастало, заполняло всё, и он понял, что это не сзади. Это внутри головы. Это он сам.

Он открыл глаза.

9.

Звенел будильник. На часах – четыре утра. В комнате темно. На кровати – чемодан. Он дома. Он никуда не летал. Он просто спал. И ему приснился сон. Длинный, странный, с греками, с римлянином, с Фрейдом и Юнгом. Он потянулся к телефону, выключил будильник. «Приснится же такое». Сел на кровати. Голова была тяжёлая. Посмотрел на чемодан. Он не помнил, как его собрал.

Встал. Подошёл к окну. За окном было темно. Только фонарь во дворе и снег. Он стоял и смотрел на снег. И вдруг почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной.

Обернулся. В углу комнаты, на полу, сидел человек. В простом одеянии, с бритой головой, со спокойным лицом. Сидел, скрестив ноги, и смотрел на него.

– Ты кто?

– Я тот, кого ты не ждал, – сказал человек. – Я тот, кто приходит, когда ты думаешь, что проснулся.

– Я проснулся. Звенел будильник.

– Будильник – это тоже сон. Ты думаешь, что проснулся, потому что услышал звук. Но звук – это часть сна. Всё – часть сна.

– Я не понимаю.

– Ты никогда не понимал. Ты летал во сне и думал, что летаешь. Ты просыпался и думал, что проснулся. Ты ехал в аэропорт и думал, что едешь. Но всё это – сон. Вся твоя жизнь – сон. Ты спишь с самого рождения. И не можешь проснуться.

– Но я чувствую. Я чувствую холод. Я чувствую страх. Я чувствую, что хочу летать.

– Чувства – это тоже сон. Страх – это сон. Желание – это сон. Даже мысль «я хочу проснуться» – это сон. Потому что тот, кто хочет, – тоже сон.

– Что же мне делать?

– Просто проснись.

– Как?

– А вот так.

И человек поднял руку. И щёлкнул пальцами.