Догоняя мечты. Глава 5 Первые шаги навстречу

Вера открыла глаза.
Вместе со вдохом в тело хлынуло такое острое, звенящее облегчение, что на миг перехватило дыхание, а мышцы, сведенные невыносимым напряжением другого мира, наконец обмякли. Она здесь. В своей постели, в комнате крепости Ветров. Каждый камень кладки, каждый знакомый скрип старых половиц под босыми ступнями кричал о том, что это не сон. Сон закончился. Она вырвалась. Она — дома.
Одна её рука крепко, до побелевших костяшек, сжимала запястье другой. Там, на нежной коже, болезненно алели опухшие, воспалённые следы от свадебного браслета, который с пугающей, собственнической силой затянул на ней Данмир.
Резко села на кровати, осматриваясь. Всё вокруг было убрано с неестественной стерильностью. Сломанную в их последней ссоре мебель заменили на новую — массивную, тёмного дерева. Но главным были цветы. Повсюду, куда ни падал взгляд, стояли вазы, графины, медные кастрюли и простые глиняные кувшины с самыми разными цветами. Они теснились на подоконнике, свисали со стен в плетёных корзинах, занимали весь пол. Воздух в комнате был густым, почти осязаемым от густого, сладкого, кружащего голову благоухания лилий, полевых трав и чего-то терпкого, хвойного.
«Я вернулась!» — ликовала крошечная, почти задавленная её часть. «Как это возможно? По какому протоколу?» — возмутился было здравый смысл, но сегодня ему было плевать на логику. Она наконец-то вернулась!
Вера искренне, до горячих слёз была рада вернуться в этот мир. Ей не хотелось копаться, реальный он, спасительный бред воспалённого сознания или просто сон.
Ей люто, до сведённых скул хотелось жить.
Пройтись по улице мастеров, заглядывая в каждую лавку и оценивая товары. Перепробовать всё тёплое, пряное, только что из печи, в пекарнях. Подняться на стену, чтобы ледяной ветер выбил из волос застоявшийся запах её квартиры.
Выслушать долгий, подробный отчёт Елизара о состоянии крепости и провианта гарнизона. Узнать от Мирослава все новости из-за стен. Склонить голову, принимая распоряжения князя, а после деловито пройтись с ним по стене, обсуждая состояние дел.
И главное — увидеть Данмира. Просто чтобы убедиться: он существует. Пока существует он, ни один враг не причинит вреда ни единому живому существу в крепости.
Тонкая, почти невесомая сорочка цвета первого снега льнула к телу. Вера зарылась лицом в густую копну отросших ниже пояса светло-рыжих волос, вдыхая запах свежести, горьких трав и полевых цветов. Местная косметика звучала как травяное мыло, и пряди теперь стекали по спине мягкими, душистыми волнами.
На коже не осталось ни единой ссадины, ни одного синяка — только саднящий зуд на левом запястье.
Браслет. Обручальный браслет в горячечном бреду был затянут так туго, что металл до кости впился в плоть, оставив глубокие багровые борозды. Сейчас, при ясном дневном свете, Вера наконец рассмотрела его: изящная витая полоса, усыпанная россыпью мелких речных жемчужин, и потайной замок, который мог открыть только муж.
«Ну, хоть не пояс верности», — криво ухмыльнулась она, пытаясь этим оскалом сбросить липкий, холодный страх.
Судя по солнцу, бьющему в высокое стрельчатое окно, перевалило за полдень. Она спустила босые ноги на прохладные, гладкие доски пола и подошла к подоконнику. Внутренний двор жил своей обычной, гулкой жизнью, словно время здесь застыло в янтаре.
Внизу Данмир, босой и одетый лишь в холщовые штаны, упражнялся с парными мечами. Его движения были резкими, рублеными, полными глухой, запертой внутри ярости — он не тренировался, он вымещал на стали что-то тёмное.
У полевых кухонь, под навесом, заливисто хохотал Мирка, и кухарки, румяные, в белых чепцах, отвечали ему звонким щебетом, словно стайка весенних пичуг, озаряя всё вокруг своим простым, сдобным теплом.
Елизар, огромный и косматый, как разбуженный медведь, гонял солдат с поручениями. Те подбегали, глотая слова, и выдавали короткие, ёмкие доклады о состоянии гарнизона. Стайки ребятишек носились по утоптанной земле, и ветер трепал пёстрые лопасти их деревянных вертушек. Вера только сейчас с удивлением поняла, что та пара рыженьких девчушек, вечно путающихся под ногами, — дети Елизара, а главная на кухне, грозная Лиса, железной рукой гонявшая поваров и поставщиков, — его жена. Услышав громовой рык мужа, она порой выглядывала в кухонное окно и молча, одними глазами, присматривала за ним, готовая в любой миг прийти на помощь.
Под раскидистой, узловатой яблоней у колодца сидел Эльдар. Его окружала стайка мальчишек, и, низко склонив голову, словно старый мастер учил их вырезать из мягкой липы фигурки. Дети смотрели на него как на божество, боясь лишний раз вздохнуть.
Вера так долго пробыла здесь, но только сейчас, впервые с момента своего появления, начала по-настоящему вникать в эту простую, пульсирующую жизнь. Она провалилась сюда в самый разгар войны, прошла сквозь горнило сражения, видела, как эти люди, не жалея себя, закрывают телами проломы в стенах. Видела, как потом, плечом к плечу, всем городом отстраивают сожжённые дома. Как беззаботно, до пьяного угара и сорванных голосов веселятся на пиру после победы. Как просто живут, находя радость в мелочах каждого дня.
Странное, почти забытое в её настоящем мире ощущение покоя. Солнце грело лицо, воздух был густым, с отчётливым, дразнящим ароматом сдобной выпечки, свежего навоза и речной прохлады. Где-то в саду беззаботно щебетали птицы, и не далеко блеяла коза.
«Разве всё это может быть просто сном? Иллюзией, которая развеется от первого же прикосновения к векам? Разве человеческий мозг способен создать такую пугающую, абсолютную детализацию?»
«Я скучала», — поняла она, прислушавшись к самым тёмным, потаённым уголкам своей души. Там, дома, среди бесконечных проектов и привычной холодной суеты, она втайне от самой себя, отчаянно стыдясь этого, ждала момента, когда сможет вернуться.
— Мастер! — ахнула в дверях Саяна.
Голос сорвался на истеричный, рваный визг, который, казалось, ударился о каменные своды и эхом покатился вниз, во внутренний двор. Вера обернулась.
— Привет.
— Мастер!
Саяна подлетела к ней, с разбега уткнулась лицом в грудь и мертвой хваткой вцепилась в тонкую сорочку, словно Вера была сделана из дыма и могла раствориться от одного неосторожного прикосновения.
— Я так за вас волновалась! — сквозь судорожные всхлипывания пробормотала она. — Алтей сказал, что ваша душа отлетела слишком далеко. Что она потерялась во тьме и никак не найдет путь назад в тело. Мы уже думали бить в колокол и звать плакальщиц.
— Я долго спала?
— Три дня. Три дня вы лежали холоднее речного камня. Мы уже ставили свечи за упокой.
— Эльдар не поехал в столицу? — Вера мягко, но настойчиво отстранила девушку, пытаясь вернуть разговор в привычное, рабочее русло.
— Как без вас ехать? — Саяна всплеснула руками, и в ее голосе зазвенел неподдельный, почти детский страх. — Правитель будет в ярости и урежет нам снабжение на всю зиму! Уж лучше вовсе не ехать, чем явиться без Мастера Орудий. Да и без вас двор кажется пустым.
В дверном проеме, заслонив собой свет, возник Эльдар. Услышав первый же вскрик Саяны, он сорвался с места, думая лишь об одном: Мастер орудий умерла. Стены рухнули. Война проиграна.
Увидев Веру — живую, стоящую у окна в тонкой сорочке, — он на миг замер. Мир, только что рухнувший в пропасть, со скрежетом встал на место. С его широких плеч словно рухнула невидимая гранитная плита, вминая каменные плиты пола в саму преисподнюю. Отлегло. Дышать стало так больно, словно легкие заново учились вбирать воздух.
Он шагнул было вперед, чтобы сгрести её в медвежьи объятия, поднять в воздух, трясти, смеяться, убеждаясь, что она настоящая, теплая, тяжелая, но, наткнувшись на её осмысленный, чуть вопросительный взгляд, счёл это неуместным. Князь крови не может валяться в ногах у подданной, даже если минуту назад мысленно уже хоронил её.
Лицо Эльдара, заострившееся от трехдневного недосыпа и глухого, черного страха, медленно разгладилось. Лишь сдержанно, с видимым, почти физическим облегчением, он склонил голову в коротком поклоне.
— Ты очнулась, — выдохнул он, и его голос, привыкший перекрывать лязг битвы, прозвучал непривычно тихо, с хрипотцой сорванных связок. — Слава богам.
— Рада видеть вас в добром здравии, Ваше высочество.
— Как себя чувствуешь? — он шагнул ближе, и его взгляд мгновенно изменился: из взгляда князя, привыкшего оценивать диспозицию и потери, он превратился во внимательный, цепкий взор лекаря, сканирующего её с ног до головы. Он смотрел не на госпожу, а на едва затянувшуюся рану.
— Нормально.
Он медленно, с недоверием покивал, принимая ответ. Его взгляд всё ещё цеплялся за её запястье, где под тонкой тканью угадывались следы от браслета, и за неестественную бледность кожи. Развернулся, явно собираясь выйти, чтобы не смущать её своим тяжелым, давящим присутствием. В этой стерильной комнате, пропахшей чужими цветами, он казался самому себе неуместным, каменным идолом.
— А в столице Старых городов красиво? — слишком поспешно, почти отчаянно бросила ему в спину Вера. Слова сорвались раньше, чем она успела их обдумать. Она испугалась, что он сейчас исчезнет, шагнет за порог, и она снова останется одна в этой оглушающей тишине, запертая в четырех стенах.
Эльдар замер на полушаге. Плечи, только что сбрасывавшие невидимую гранитную плиту, едва заметно напряглись. Он обернулся. Уголки его губ дрогнули, понимая, что Мастер готова ехать с ними, и эта улыбка мгновенно стерла с лица наследного принца двадцать лет суровой жизни, сделав его почти мальчишеским.
— Да, неплохо. Там пахнет горячей сосновой смолой, речной сыростью и старым, начищенным до немоты золотом. На рассвете солнце плавит туман над крышами, и кажется, что весь город горит изнутри ровным, мягким светом.
— Я бы хотела посмотреть.
— Путь не близкий, — его голос снова обрел привычную твердость, но в ней больше не было льда. — Я спрошу у Алтея, выдержишь ли ты переход. Нам придется ночевать в лесах, а там сейчас сыро.
— Некрасиво пропускать День Рождения вашей супруги, — поддела она, пряча за легкой иронией острое, почти болезненное желание вырваться за эти стены, вдохнуть запах дорожной пыли и хвои. — Разве вам не интересно, как она сейчас выглядит? Вдруг она оказалась отменной красавицей и умницей, и вы пожалеете, что оставили ее тогда?
Эльдар смущенно, по-доброму улыбнулся, пряча взгляд в пол и качая головой. Он вышел, и вскоре с улицы донесся его властный, рокочущий голос, отдающий приказы о срочных сборах в дорогу. Голос больше не звенел от паники — в нем звучала предвкушающая, азартная сталь человека, которому не терпится снова сорваться с места.
Вера осталась одна, но тишина больше не давила на уши могильной плитой. Она вибрировала отзвуком его шагов и густым, терпким обещанием дороги. Пыль трактов. Прохлада незнакомых лесов. Ветер, который будет путаться в волосах, выдувая из памяти запах городской жизни.
Внутри разгорался жадный, почти детский азарт. Что еще таилось в этом мире, скрытое за изгибами холмов и пиками гор? Какие города, пахнущие солью, пряностями и мокрым камнем, ждут её в конце пути? Какие истории вплетутся в её собственную?
Она больше не была здесь случайной гостьей, запертой в чужом теле. Впервые за всё это время Вера чувствовала под ногами не зыбкую почву кошмара, а твердую, надежную землю. И эта земля звала её за собой.
Вера подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу, вглядываясь в суету двора, и тихо, счастливо рассмеялась.

Саяна осторожно взяла её руку, изуродованную тугим обручем браслета, и осмотрела запястье. — Я обрабатывала мазями, но он въелся слишком туго. Этот гад, — она понизила голос до злого, шипящего шёпота, — даже не заходил к вам после такого варварства. Ни разу. Демон слишком ужасен и невыносимо груб с вами.
— Ничего, — Вера попыталась мягко высвободить руку, но Саяна держала её на удивление крепко. — Я тоже его обидела. Он просто злился.
Для такого человека, как Данмир, обнажить душу, сбросить вековую броню и признаться в чувствах, было равносильно самоубийству, а Вера в тот момент осмеяла его, ударила по самому больному. Понятное дело, что он ожесточился, пытаясь спасти жалкие остатки гордости.
— Не защищайте его, госпожа! — возмутилась Саяна, и её глаза опасно блеснули. — Вы из-за него три дня лежали как мёртвая, холодная! Лекарь сказал, что не сможет вылечить вашу душу, она буквально рвалась из тела. Только любовь и забота вернут вас обратно, но ничто не помогало.
— А что... многие пробовали?
— Все приходили, — Саяна закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула теплая улыбка. — Сидели подле вас, разговаривали. Приносили сладости и такие охапки цветов, что я едва успевала искать вазы. Цветы я все тут расставила, а сладости, чтобы не попортились, раздавала детишкам во дворе.
— Серьёзно? — Вера обвела взглядом комнату. Вот, значит, откуда в её стерильной спальне взялся этот душный, пьянящий аромат, от которого уже кружилась голова.
— Многие горожане приходили. Сами. Их даже никто не звал. Кто-то в лечебнице обмолвился, что Мастеру Орудий сейчас как никогда нужны любовь и простое человеческое тепло, и народ повалил к вам толпой.
Они сидели у постели часами. Шептали что-то хорошее, осторожно, кончиками пальцев гладили по волосам, обнимали, словно пытаясь поделиться собственным жаром. Угощали засахаренными орехами, домашней пастилой, крошечными пирожками с вишней. Рассказывали всё подряд: про свои нескончаемые дела, про цены на рынке, про то, что младший сын опять подрался на заднем дворе, и даже про слякоть за окном.
Даже детишки прибегали каждый день стайками. Кто-то просто сидел рядом, вцепившись ледяными пальчиками в вашу ладонь и боясь дышать. Кто-то тихонько плакал. А один мальчишка-конюший, заливаясь краской, во всём сознался: как они с друзьями стащили из вашей мастерской арбалет и стреляли по тыквам.
Горожане вас так любят! — Саяна всплеснула руками, и в её голосе зазвенела искренняя, почти материнская гордость. — Я же говорила, что вы были бы отличной парой нашему господину. Вас народ полюбил так же сильно, как Эльдара. Все только и желали вам выздоровления, передавали ему своё глубочайшее уважение и умоляли богов, чтобы вы оба жили долго и счастливо.
Саяна вдруг нахмурилась. Её круглое, обычно добродушное лицо словно окаменело, заострилось, став на миг почти некрасивым от сдерживаемого гнева.
— Только Данмир не переступил порог вашей комнаты. Ни разу. Он был настолько глух и безразличен к вашему состоянию, что у меня, аж кровь стыла в жилах при виде его. Он всё тренировался и тренировался со своими мечами как обезумевший, пока не падал от изнеможения в пыль, но даже словом не обмолвился о вас. Словно вы для него умерли.
Саяна поёжилась от неприятных воспоминаний, плотнее запахивая шаль, словно пытаясь отгородиться от холода, который оставил после себя принц.
— Иногда тяжело говорить, когда очень сильно болит душа, — тихо, скорее самой себе, чем служанке, сказала Вера.
— Вот вы всё равно его защищаете! — всплеснула руками служанка. — Он злой, грубый и обошёлся с вами чудовищно несправедливо. А вы его защищаете! Елизар сказал, что вы как сварливая пара стариков: когда вместе — вечно бранитесь по пустякам, швыряетесь посудой, а когда порознь — тоскуете и готовы жизнь отдать друг за друга.
— Елизар так сказал? — Вера не смогла сдержать улыбки, сильно сомневаясь в этом. Она знала молчаливого здоровяка с его простыми, рублеными, почти односложными предложениями. Разве он мог выдать столько текста за один раз, да ещё и с такими сложными метафорами?
— Думаю, так сказала его жена Лиса, а он только повторил, пытаясь выговорить, — хихикнула Саяна, и напряжение, звеневшее в комнате, немного спало.
Вере не хотелось продолжать разговор о Данмире. Боль от его равнодушия была слишком свежей, пульсировала в унисон с фантомной болью в запястье.
— Давай лучше собираться в дорогу. Ты была в столице?
— Нет, я никогда не покидала крепость. Говорят, там каменные мостовые вымощены гладким стеклом, а крыши домов кроют чистым золотом, чтобы солнце не заходило над городом до самой ночи!
Они не заметили, что Данмир стоял всё это время за тяжёлой дубовой дверью, вдавившись спиной в холодную стену коридора, и слышал их разговор от первого до последнего слова. Он не дышал, пока Саяна плакала, причитая над его жестокостью. Он не шевелился, пока Вера, защищая его, искала ему оправдания в их общей ссоре.
А когда Вера тихо, самой себе, произнесла фразу о том, что «тяжело говорить, когда болит душа», ледяная пустота внутри него дала трещину. В тот же миг пальцы сами собой разжались, выпустив рукоять кинжала, который он до этого машинально, по-звериному крутил в руке. Лезвие тускло блеснуло в полумраке и бесшумно нырнуло обратно в ножны за поясом.
Он ушёл так же тихо и незаметно, как и появился, растворившись в тени, но ледяная пустота сменилась чем-то горячим, обжигающим и совершенно незнакомым — густой, вязкой смесью жгучего стыда, глухой ярости на самого себя и острой, почти физической боли. Она вонзилась под ребра, и Данмир с размаху впечатал кулак в каменную кладку стены, чтобы хоть как-то задавить этот жар. Он не хотел, чтобы она уходила. Но ещё больше он не заслуживал того, чтобы она оставалась.

___________________________________________________
Вера облачилась в мужской дорожный наряд: высокие, жесткие сапоги из свиной кожи, широкие штаны из плотной ткани, льняная рубаха, подбитый мехом кафтан до колен и тяжелый дорожный плащ с глубоким капюшоном. Волосы, чтобы не мешали и не цеплялись за ветки, туго заплела в косу, перехватив её кожаными лентами. Браслет, чтобы грубый металл не натирал истерзанную кожу, пришлось замотать плотным льняным платком, скрывая постыдные следы под тканью.
Саяна собрала немного вещей — самое необходимое в дорогу, завернув их в промасленную кожу. Сама тоже, на подобие барышни, облачилась в мужское для удобства, хотя и выглядела в штанах непривычно, почти дерзко.
Мирка, смущенно покашливая, подарил ей браслет из нефрита. Красивый, ровный и гладкий, без единого узора и царапины — идеальный, как и всё, что он делал. У них всё обошлось более спокойно, без лишних эмоций и нервов. Надо, значит, надо. Путь не близкий, лучше, если девушки будут в безопасности под присмотром стражи.
Во внутреннем дворе Вера заметила, как Юлинка трепетно, суетливо провожает Данмира в дорогу, едва сдерживая слёзы. Она всё лепетала и лепетала, тревожась о Дане в долгом путешествии, поправляла ему воротник, смахивала невидимые пылинки с плеча.
Он терпеливо слушал, кивал и отвечал односложное «угу», каждый раз, как она замолкала, ожидая подтверждения или одобрения своим словам.
Юлинка передала ему туго набитую сумку с лекарствами, помогла пристегнуть её к седлу.
— Я собрала всё, что может понадобиться, и не забудь раны обработать, как только остановишься на привал.
— Угу.
— Я список написала, если будет время, посмотри там травы и снадобья. Их сложно у нас достать, но можно выменять на рынках нижних городов.
— Угу.
Он с какой-то тихой, почти болезненной нежностью смотрел на Юлинку, выслушивая её наставления.
— За отцом смотри. Он старый уже, пусть больше отдыхает и не ест холодное.
Она взволнованно сжимала край его дорожного плаща.
— Не спокойно мне что-то в этот раз, — внезапно призналась Юлин, и крупные слёзы покатились по её щекам, прокладывая блестящие дорожки. Крепче сжала его плащ, не желая отпускать в дорогу, словно могла удержать его силой.
— Обещай мне, слышишь? Беречь себя, вернуться живым и здоровым. Слышишь, обязательно вернись живым.
Данмир тяжело вздохнул, но не отстранился. Обнял её, прижимая глупышку к груди, пахнущую домом и сушёными яблоками. Поцеловал в макушку.
— Смотри за отцом и не чуди, поняла? Не вздумай снова печь свои ядовитые пирожки с грибами и подливать приворотное зелье парням.
Юлин кивнула, давясь слезами. Понимала, что стыдно плакать прилюдно, на глазах у всей стражи, но с трудом себя сдерживала в этот раз.
— Береги себя, прошу тебя, — прошептала она, глядя на него большими, чистыми глазами, полными слез. — Вернись живым.
— Угу.
— Вернись живым, ты слышишь? Живым! — почти выкрикнула она, вцепившись в него.
— Не переживай так, нормально всё будет. Не в первый раз крепость покидаем. Эльдар заберёт жену на праздновании, подпишем договора о поставках, да вернёмся сразу.
— Не спокойно мне в этот раз. Душа не на месте.
— Нормально всё, не хнычь.
Вера, глядя на них издали, вдруг поняла, что так ведут себя не влюблённые, а кровные родственники — брат и сестра, переживают и боятся за самых близких, тревожатся перед опасной дорогой или если оставляют без присмотра. Они были самой настоящей, спаянной семьёй. Непривычно, почти дико было видеть эту заботу Данмира к Юлин. Его взгляды, прикосновения, объятия — он, оставляя её и отца без присмотра, тоже искренне, по-звериному волновался.
К Вере подошёл Эльдар, ведя под уздцы высокого гнедого жеребца. Он ревностно, исподлобья проследил её взгляд, обращённый на Данмира и Юлин.
— Если тебе тяжело верхом, то можно в обозе, на мешках с овсом, — предложил он, пытаясь быть галантным.
— Я верхом, — отрезала Вера, не желая показывать слабость.
Вера вставила ногу в тяжёлое, окованное железом стремя и с трудом села в седло. Не сказать, что она была умелой наездницей: пару раз была на конезаводе с Костей, каталась по кругу на смирных лошадках. Всё, что она запомнила из того опыта — это то, как жутко, до слёз болел зад и стирались в кровь внутренние стороны бёдер. Ехать в обозе было бы унизительно. Так что пусть лучше отвалится зад и откажут ноги, чем она покажет этому миру свою никчёмность.
Эльдар поправил её ноги в стременах, показывая, как лучше держать повод, чтобы не натереть руки.
— Он спокойный, мерин старой закалки. Пойдёт следом за мной. Главное — не дёргай резко.
Впереди всех в путь тронулся Данмир и ещё двое всадников из тайной стражи, растворяясь в утреннем тумане. Потом — Эльдар, Вера, Саяна, Мирослав, трое всадников из стражи и следом — три обоза с вещами, провизией и подарками для столицы.
Вера в последний раз окинула взглядом могучие стены крепости Ветров — и острая тоска смешалась с липкой тревогой, будто сама земля под ногами стала чужой. Каменные громады, столько раз укрывавшие её от бурь и врагов, теперь казались не надёжной защитой, а частью чего-то навсегда уходящего.
Оставлять позади этот каменный оплот было до странности неуютно — словно она снимала с себя привычную броню и выходила в мир в одной рубашке. Душу терзали сомнения: суждено ли ей увидеть крепость вновь? Или эти стены останутся лишь отголоском в памяти, как сон, который с каждым днём становится всё бледнее?
Но желание увидеть новые земли и города уже тревожило душу трепетом и нетерпением — и это чувство, хоть и робкое, пробивалось сквозь страх, словно первый луч сквозь тяжёлые тучи. В воображении Веры вспыхивали картины: шумные базары, где воздух густ от пряных запахов; узкие улочки, башни, упирающиеся в небо; незнакомые лица, чужие истории, новые голоса… Ей хотелось впитать всё это, прожить каждую минуту, будто она наконец-то просыпалась после долгого сна.


Миновав главные ворота крепости, они вошли в пещеру Старого города — того самого, из которого Вера едва сбежала во время осады, чтобы взорвать водохранилище. Сейчас ей представилась возможность лучше разглядеть этот мёртвый город, вырубленный прямо в скале, будто высеченный из самой тьмы. Пустые глазницы окон смотрели вслед с немым укором, а застывшие каменные улицы казались декорациями к трагедии, которую никто так и не доиграл. Здесь не было ни ветра, ни шорохов — только тяжёлая, давящая тишина, в которой каждый вдох отдавался эхом.
Дальше они спускались вниз, словно проваливались в бездну. Тоннель сужался, будто скалы нарочно сжимали пространство, испытывая путников на прочность. По мокрым, сочащимся влагой стенам ползли тонкие струйки воды, собираясь в лужицы, в которых отражался неровный свет чадящих, коптящих факелов. Их пламя трепетало, отбрасывая на камень уродливые, пляшущие тени, будто сам проход был живым и пытался их отпугнуть. Спуск длился несколько часов, и с каждым шагом Вера всё сильнее ощущала себя словно в могиле, глубоко под землёй, в склепе, где воздух пахнет пылью веков, сыростью и безысходностью. Каждый шаг лошади вниз отдавался гулом в её ушах, будто сама гора стонала под их весом.
Только глубокой, уже звёздной ночью они вышли на открытое плато и продолжили путь вниз по перевалу. С одной стороны нависала отвесная, чёрная скала, уходящая в небо, будто пыталась пронзить его остриём, а по другую зияла бездонная пропасть, затянутая густым, молочным туманом. В нём тонул любой звук — даже цокот копыт становился глухим, бесследным, будто мир за краем пропасти просто переставал существовать. Над ними раскинулось бездонно чёрное, бархатное небо, усыпанное ледяным крошевом звёзд, таких далёких и равнодушных, что от их холода хотелось закутаться плотнее, хотя бы в собственную тень.
Лошади послушно шли друг за другом, цокая подковами по камню. В свете луны и редких факелов Вера хорошо видела впереди идущих. Дан даже ни разу не обернулся в её сторону, не побеспокоился, хочет ли она пить или устала. Внутри у неё всё сжималось от обиды, горькой и острой, как ледяной ветер, бьющий в лицо. Стало обидно до слёз. Ему было настолько больно после их разговора в деревне? Или он просто был бесчувственным, эгоистичным козлом? От Двурукого Демона смерти глупо ожидать сострадания — но всё равно обидно, когда тебя словно стирают из картины мира.
— Госпожа, вы как? — тихо спросила Саяна, ехавшая следом и зорко следившая за её состоянием. В её голосе слышалась не назойливая забота, а тихая, упрямая тревога человека, который не позволит кому то сломаться у него на глазах.
— Нормально, — отозвалась Вера, хотя ноги уже онемели до состояния деревянных протезов. Нижнюю часть тела она почти не чувствовала, и каждый шаг лошади грозил сбросить её в пропасть. Она вцепилась в луку седла так, что пальцы побелели, будто только эта твёрдая дуга удерживала её на краю реальности.
Эльдар повернулся в седле, заметив, насколько она бледная, серая и измождённая, как плотно сжаты её губы, будто она пыталась удержать в себе всю боль, не выпуская ни стона.
— Данмир, — окликнул он впереди идущего, голос прозвучал твёрдо, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась непреклонность. — Поищи место для привала. До рассвета нужно отдохнуть.
— Я в порядке, — тут же, слишком поспешно, оправдывалась Вера. Ей казалось, что если она признает слабость, то станет обузой, которую проще оставить позади. — Не надо. Надо спешить, нехорошо опоздать на празднование. — Она постаралась сменить тему, чтобы отвлечь его от своего состояния, и голос её прозвучал чуть громче, чем нужно, будто она хотела заглушить собственный страх. — Кстати, Эльдар, вы десять лет не видели жену… Что, если она страшная и вредная?
— Она страшная и вредная, — без тени улыбки подтвердил Мирка, ехавший позади Саяны. — Доклады о ней из столицы просто жуткие. Говорят, она плюётся ядом и ест детей.
«Почти как ваш Двурукий Демон!» — ехидно промелькнуло у Веры, и на секунду ей даже стало легче от этой маленькой, злой шутки, которую она не произнесла вслух.
— Как вы её узнаете? — не унималась Вера. Разговор в дороге, отвлекающий от боли, был ей сейчас нужнее воды. — Она же была ещё ребёнком на вашей свадьбе, вы её даже не помните.
— Узнаю, — нехотя отозвался Эльдар, натягивая поводья. — Заберём её в храме Плодородия, получим благословение жрецов и потом в столицу.
— Если не понравится, вы же можете развестись? — Вера поёжилась от ночного ветра, который пробирался под плащ, будто знал все слабые места.
— Нет. Этот брак спас меня от казни, я должен быть благодарен королю. Долг крови, — спокойно, без надрыва ответил он, и в этом спокойствии было что то пугающее: будто он давно принял эту судьбу и даже не пытался с ней спорить.
— А если она за это время полюбила другого? — Вере очень хотелось говорить, чтобы не слышать, как стучат её собственные зубы от холода и страха на серпантине. — Встретила кого то в столице.
— Придётся его убить тогда, — буднично, как о погоде, вздохнул Эльдар.
— Вы заберёте жену в крепость? Если она вам не понравится? Будет страшная, избалованная и дерзкая, начнёт вас изводить. Как с ней жить то? — Вера искренне не понимала логики этого мира, где жизнь человека могла зависеть от одного приказа, одного поворота судьбы.
— Трагический несчастный случай никто не отменял, — уклончиво напомнил Мирослав, проверяя, легко ли выходит меч из ножен. — Горы опасны. Особенно для столичных неженок.
Неужели Эльдар просто избавится от жены, если та не впишется в его картину мира? Хотя что ожидать в этом диком мире? Их поженили почти детьми по договорённости, друг друга они не любили, и десяток лет знали друг о друге по чьим то докладам и сплетням. Естественно, ни о каких чувствах не может идти речи. Зачем тогда связывать свою жизнь с человеком, если жизнь вдвоём станет невыносимой? Раз — и толкнёт в водопад. Нечаянно… От этой мысли у Веры внутри всё похолодело, и она крепче вцепилась в седло, будто оно могло защитить её от жестокости этого мира.
Они вышли на широкое плато у ревущего водопада. Тут уже расположились на отдых другие путники. Кто то сидел у костра, готовя еду или ужиная, кто то уже спал, завернувшись в шкуры, а кто то тихо переговаривался, стараясь не тревожить ночь. Всё это походило на огромный, хаотичный палаточный лагерь у моря — только вместо волн был грохот воды, падающей в бездну, и холодный блеск лунного света на брызгах. Всем находилось местечко, чтобы передохнуть и поесть, будто сама земля, суровая и неприветливая, всё же умела быть гостеприимной.
Дан нашёл отличное место, защищённое от ветра скалой, и завернул ближе к воде. Тут хватило места, чтобы развести костёр, поужинать и немного передохнуть. Пламя быстро прогнало сырость, и даже воздух стал казаться чуть теплее, хотя холод всё равно пробирался до костей.
Все спешились. Эльдар понял, что Вера не может слезть с лошади — её ноги просто не гнулись в коленях, будто суставы забыли, как работать. Он подошёл, подхватил её за талию сильными руками и снял с седла. Она едва стояла на ногах, колени подгибались, а мир слегка покачивался, как палуба корабля в шторм. Он придержал её, обнимая за плечи, чтобы она не рухнула, и не убирал рук, давая ей опору, пока земля снова не станет твёрдой.
— С непривычки тяжело, — тихо пояснил он, не пытаясь её жалеть, а просто констатируя факт, будто это было чем то обыденным: усталость, боль, страх — всё это можно пережить, если рядом есть кто то, кто не даст упасть.
— Я в порядке, — прошептала она, отстраняясь, чтобы никто не заметил её слабости. Но, не удержавшись, всё же уцепилась за его рукав, чтобы не упасть. В голове кружилось, ноги онемели и мелко дрожали, будто пытались вспомнить, как быть ногами, а не деревянными чурками.
Деликатно, но настойчиво Эльдар проводил её к остальным и усадил отдохнуть на поваленное бревно рядом с собой. Укрыл своим плащом от ночных, пронизывающих ветров, и этот жест был не просто заботой — это была граница, которую он ставил между ней и холодом мира. Быстро организовав костёр и поджарив на прутьях куски вяленого мяса, все сели вокруг огня и принялись за еду.
Данмир сидел напротив Веры, и она видела лишь тёмный силуэт и то, как опасно, по волчьи блестели в пламени костра его глаза. Он казался частью этой ночи, частью гор — таким же неприступным и безжалостным. За ней ухаживали только Эльдар и Саяна, предлагая кусочки повкуснее и разбавленное вино в металлической кружке. Поев, согревшись у огня и облокотившись о плечо князя, Вера незаметно для себя провалилась в тяжёлый, тревожный сон от усталости. Ей снились скалы, которые сдвигались, перекрывая путь, и чей то голос, зовущий её назад, туда, где тепло и безопасно.

Погладив Веру по бледной, ледяной щеке, Эльдар осторожно разбудил её.
— Нам пора. Светает.
Светало. Небо над горами наливалось холодной, пронзительной лазурью, а тени, ещё недавно чёрные и плотные, становились серыми, будто стирались под напором первых лучей. Вера осмотрелась. Всё уже собрались в путь: седлали лошадей, тушили костры, и даже искры, казалось, гасли торопливо, не желая задерживаться ни на миг. Она лежала у затушенного кострища, укутанная плащом князя, словно куколка в жёстком коконе — и чувствовала себя такой же беспомощной: будто жизнь снаружи шла полным ходом, а она застряла где то между сном и явью.
Саяна протянула ей деревянную плошку с дымящимся, густым отваром. Пар от него поднимался тяжёлыми клубами, пах горечью, смолой и чем то диким, первобытным.
— Это снимет боль тела, — пояснила она, её голос был серьёзен и лишён обычной суетливости. — И сохранит разум при спуске. Иначе горный воздух выжжет лёгкие. Здесь не равнина: каждый вдох будет бить по груди, как молот.
— Я в порядке, — упрямилась Вера, отодвигая плошку. Она заметила, что повторяет это как заклинание, отгоняя усталость и боль от многочасовой верховой езды. Но в этом «я в порядке» было столько надлома, что даже она сама себе не верила.
— Пейте, госпожа, — Саяна не отставала, но в её настойчивости не было раздражения — только тревога, тихая и упрямая. — Иначе вы свалитесь в пропасть по дороге от боли, холода и горной болезни. Это приказ Эльдара.
Вера выпила. Горький, обжигающий отвар, похожий на жидкую отраву из полыни, смолы и ещё какой то дряни, ворвался в горло, царапая каждую клеточку изнутри. Она зажала рот ладонью, чтобы не вырвать прямо тут же, но горечь была просто невыносимой, поднимающейся от желудка к самому горлу, и Веру всё таки вырвало желчью прямо на камни. На секунду мир потемнел, сжался до одной точки боли, а потом снова распахнулся — холодный, равнодушный, чужой.
— Вам надо выпить, госпожа, — Саяна смотрела с сочувствием, но твёрдо. — Постоялый двор будет только к вечеру, если не выпьете, не сможете доехать. Все пьют это при спуске, чтобы не мучили боли и голова была ясна. Это закон гор. Здесь не про вежливость и не про желания — здесь про выживание.
— Нет, — Вера взяла с седла мех с ледяной водой и прополоскала рот, пытаясь смыть эту горечь, которая, казалось, въелась в саму душу. — Такую отраву я не выпью больше никогда.
Эльдар, всё это время молча наблюдавший, сам налил плошку из меха в руках Саяны, подал Вере. Его взгляд был спокойным, но в нём читалась непреклонность — не жестокость, а холодная уверенность человека, который знает цену ошибкам в горах.
— Ты должна выпить. Иначе будет плохо. Мы спускаемся вниз, перепад высоты огромный, организм должен подготовиться. Здесь воздух тоньше, он не щадит тех, кто не готов.
— Я не житель гор, — огрызнулась она, чувствуя, как подступает истерика — тонкая, острая, как лезвие. — Для вас разница давления опасна, но я переживу нормально. К тому же в водопад я уже падала и нормально себя чувствовала внизу.
Подошёл Данмир. Молча, без слов, взял у Эльдара плошку. На уговоры они теряли драгоценное время, а он ненавидел задержки — каждая минута здесь могла стоить жизни. В его движениях не было ни спешки, ни суеты, только собранная, стальная решимость.
— Пей, — настоял он по хорошему, протягивая отвар.
— Нет.
Дан не стал спорить. Он не умел уговаривать, не умел подбирать слова — он умел действовать. Надавил большими пальцами на её скулы, заставляя открыть рот, и попытался влить отвар, но Вера сжала зубы, категорически отказываясь, мотая головой. Тогда он набрал полный рот отвара. Одной рукой обхватил её за талию, рывком прижимая к себе, другую положил ей на затылок, не давая возможности пошевелиться или вырваться. Прижавшись своими горячими, жёсткими губами к её губам, насильно влил отвар ей в рот. Потом зажал её губы своим ртом, не давая выплюнуть, заставляя глотать.
Вера отбивалась, колотя его слабыми кулаками в грудь и царапая, но вырваться из его стальных рук было просто невозможно. С трудом, давясь и задыхаясь, она проглотила. Не размыкая губ, он выждал, пока Вера давилась рвотным спазмом от горечи, только после того, как всё прошло, Данмир отпустил её.
Вера отскочила от него подальше, споткнувшись о камень, утирая рот тыльной стороной ладони и пытаясь отдышаться. Глаза её метали молнии, а внутри всё кипело от унижения и ярости. Чокнутый псих! Насильничать её прямо у костра, на глазах у всех! Но где то в глубине, за этой яростью, пряталась ещё одна, тихая мысль: он сделал это не из жестокости — а потому что знал, что иначе она не выживет. И от этого было ещё обиднее.
С Демоном что то происходило. Что то менялось в нём, ожесточало его и отдаляло, словно он пытался преодолеть некую внутреннюю, невыносимую душевную боль, и она, Вера, своим присутствием только мешала этому. В нём сейчас не было ничего от того человека, который мог улыбаться, шутить, смотреть на неё так, будто она — единственное, что имеет значение. Сейчас он был стеной, скалой, непробиваемой и холодной.
Сплюнув на землю горькую слюну, Дан сунул Эльдару пустую плошку. Тот хотел возразить, но промолчал под его тяжёлым, испепеляющим взглядом. Пошёл к своему коню, вскочил в седло, приготовившись возглавить спуск. По его мнению, не стоило слишком нянчиться и баловать там, где просто надо было сделать то, что нужно сделать, без вопросов и возражений. Горы не прощали слабости — ни своей, ни чужой.
— Госпожа… — Саяна хотела ей помочь подняться, но та лишь раздражённо оттолкнула её руки. Голова всё ещё кружилась, а внутренности болезненно скручивало от яда, который теперь разливался по венам, смешиваясь с кровью.
Она не приняла помощь даже Эльдара, сама, скрипя зубами от боли, садясь в седло. Пальцы, казалось, не слушались, а тело было чужим и тяжёлым, будто каждое движение приходилось выдирать из себя силой.
Путь дальше был похож на спуск в ад. Тропа вилась по склону, узкая, местами едва шире лошадиного шага, с одной стороны — отвесная стена, с другой — пропасть, в которую, казалось, можно было упасть одним неверным движением. Ветер, холодный и злой, хлестал по лицу, выжимая слёзы, а воздух становился всё тоньше, будто кто то потихоньку высасывал из него жизнь. Веру мутило, не хватало воздуха, голова трещала от боли, словно её зажали в тисках. Все внутренности горели адским пламенем от отвара, а перед глазами плясали чёрные точки. Она едва удерживала сознание, почти повиснув на шее лошади, цепляясь за гриву, как за последнюю опору в этом безумном, равнодушном мире.

К вечеру, когда солнце уже окрасило снег на вершинах в цвет крови — алый, почти зловещий, будто сама гора кровоточила на закате, — они вышли из горных лабиринтов и остановились на постоялом дворе. Здесь, на границе дикой высоты и человеческого уюта, воздух был чуть мягче, но всё ещё резал лёгкие холодом, напоминая, что горы не отпускают просто так.
В лунном, серебристом свете Вере удалось разглядеть крыши нижнего города. От самой горы он спускался к реке, заняв всё видимое пространство до самого берега, а дальше блестела лишь серебристая гладь Звенящей, будто кто то пролил по земле жидкое серебро. Множество кораблей в порту покачивались на волнах, как тёмные птицы, готовые взлететь, огни таверн горели тёплыми пятнами, и даже отсюда, с высоты, доносился приглушённый гул жизни: смех, обрывки песен, скрип телег, звон металла. Город шумел, жил и был полон огней — настоящий муравейник, полный движения и тепла.
Вера засмотрелась, забыв про свои болячки, усталость и тошноту. Плечи, натёртые седлом, ныли, в висках стучало, а перед глазами порой плыли тёмные круги, но сейчас всё это отступило. Она стояла, слегка покачиваясь, и смотрела вниз, туда, где пахло жареным мясом, речной водой, дымом очагов и самой жизнью — такой обычной, земной, почти забытой за время пути. Почему они не едут туда? Где шумно, оживлённо и интересно? Где можно просто сесть у окна, слушать чужие разговоры и чувствовать, что ты не на краю мира, а в его центре?
— Переночуем тут, — распорядился Эльдар, спрыгивая с коня. Его голос звучал твёрдо, без намёка на обсуждение, как приговор, вынесенный ради их же безопасности. — Мирослав, отправь сообщение в храм, чтоб утром были готовы с нами отбыть в столицу.
— Хорошо, — коротко отозвался Мирослав и тут же направился к пристройке, где держали почтовых голубей, его фигура быстро растворилась в сумерках, будто он и сам был частью этой сумрачной, собранной дисциплины, которую Эльдар держал в отряде.
Подойдя, Эльдар снял с лошади Веру, которая едва не рухнула ему на руки мешком — бесформенным, тяжёлым, лишённым сил. Он подхватил её уверенно, без лишних слов, но в этом движении чувствовалась усталость: не только её, но и его собственная.
— Держишься? — тихо спросил он, не столько ожидая ответа, сколько проверяя, жива ли она ещё внутри этой оболочки из усталости.
— Да… — выдохнула Вера, упираясь лбом ему в плечо, чтобы мир перестал кружиться. — Просто… там внизу всё такое живое.
— Знаю, — кивнул Эльдар, не глядя туда, будто боялся, что если посмотрит, то сам захочет сбежать в этот шум, забыть про долг, про столицу, про храм и про всё, что ждало их впереди. — Но сегодня мы здесь. Тут стены толстые, крыша крепкая, и никто не подойдёт незаметно. А внизу слишком много глаз и слишком мало гарантий.
Он повёл её к постоялому двору. У Веры просто кончились силы держаться на ногах, она спотыкалась и сильнее сжимала спасительную руку Эльдара спасающую ее от унизительного падения. Дверь скрипнула, впуская их в тепло, пахнущее смолой, печным дымом, свежим хлебом и чем то домашним, давно забытым. Внутри было шумно, но по другому — не как в городе, а как в надёжном, пусть и тесном, убежище.
Хозяин, плотный мужчина с обветренным лицом, кивнул Эльдару, будто знал его или по виду понимал: эти люди не ищут драки, им нужно просто переждать ночь.


Таверна была переполнена путниками, словно бочка с сельдью, и казалась живым, дышащим существом — тяжёлым, потным, хрипло смеющимся. Внизу гудел большой зал: длинные деревянные столы, заляпанные воском и жиром, прилавок с жареным мясом и дешёвым элем, лестница наверх, ведущая в тесные, кишащие клопами комнаты. Помещение освещалось чадящими масляными лампами, развешанными на цепях под потолком; их пламя трепетало от каждого порыва сквозняка, отбрасывая на стены уродливые, дёрганые тени. Было душно, тесно и невыносимо шумно — гул сотен голосов смешивался со стуком кружек, визгом дешёвых флейт и грубым хохотом, от которого по спине бежали мурашки. Воняло прокисшим пивом, прогорклым жиром, немытыми телами и сырой шерстью — запах усталости, бедности и чужой беды, въедающийся в кожу и волосы.
Они подошли к хозяйке за стойкой. Здесь, в этом бурлящем котле, даже шаг звучал слишком громко, а взгляд притягивал лишнее внимание.
— Нам нужны комнаты для ночлега, — сказал Данмир, опираясь о дерево костяшками пальцев. Его голос прозвучал глухо, но перекрыл общий гул, как удар молота по наковальне. В нём не было просьбы — только требование, которое опасно было игнорировать.
Эльдар старался не выделяться. Он надвинул капюшон плаща на самые глаза, сгорбился, пряча осанку, будто хотел стать меньше, незаметнее. Привлекать внимание к принцу не стоило: тут был самый разный, опасный контингент посетителей — те, кто продаст слух за кружку эля, те, кто ударит в спину ради пары монет. Если Нагорье узнает, что наследник покинул крепость, они возобновят осаду, и на него начнётся настоящая охота по всем трактам. Каждый взгляд здесь мог стать приговором.
Хозяйка была из тех женщин, что стареют, но не сдаются. Рыжая, с набелённым лицом, она подвела сурьмой глаза так густо, что они казались провалами в бездну, а губы цвета перезрелой вишни кривились в вечной усмешке. В её взгляде читалась усталость, густо замешанная на циничной расчётливости человека, который видел слишком многое, давно перестал удивляться и научился измерять чужие жизни в звонкой монете.
— Всё занято, — отрезала она, даже не поднимая взгляда от своих деревянных счётов. Её пальцы, унизанные тусклым серебром, ловко щёлкали костяшками. Казалось, она считает не монеты, а чужие судьбы, и каждая судьба стоила ровно медяк.
Дан положил на прилавок тяжёлый кожаный мешочек. Звякнуло золото — глухой, увесистый звук, который в этом пропахшем кислым пивом и сыростью месте понимали быстрее любых слов.
— Всё занято, — механически повторила она, не отрываясь от дела.
Хозяин, дюжий мужик с лицом, похожим на плохо слепленную глиняную миску, чуть свистнул, привлекая её внимание. Мадам вскинула голову, мазнув рыжей прядью по счёту, и быстро нашла его взглядом среди чада и копоти. Он как раз подкладывал поленья в огромный очаг, собираясь нагнать побольше тепла в верхние комнаты. Едва их взгляды встретились, он едва заметно кивнул на гостей. Мадам всё поняла без слов: эти не из тех, кого можно гнать взашей. Этих нужно обхаживать, стелить им самые мягкие, не побитые молью шкуры и наливать из запечатанных бочонков.
Она сгребла мешочек с прилавка. Золото исчезло в складках её юбки так же бесследно, как тонет камень в трясине. Только тогда она подняла глаза на стоявших перед ней путников. Да, кажется, эту троицу она уже встречала. Хозяин всегда держался от них в стороне — не приставал с любезностями, как к заезжим богатым купцам, не пытался выманить лишнюю монету за сомнительные удовольствия, но и ни в чём не отказывал. Лучшая еда, крепкая выпивка и глухое молчание — вот их негласный уговор.
— Правда нет мест, — её голос вдруг стал тише, в нём зазвучала тревожная хрипотца. — В городе переполох. Законники, ищейки, городской сброд… В «Пегой кобыле» вчера драка на ножах была, у меня хоть стены целы.
— Случилось что? — глухо спросил Данмир.
— Ищут кого-то. Говорят, награда такая, что до конца жизни хватит в вине купаться. Весь город на ушах.
— Кого ищут?
Она лишь пожала острыми плечами, отчего её медные браслеты зло звякнули. — Мне-то почём знать? Дышать стало нечем от их вони. Только одна комната осталась, на втором этаже. И две на чердаке, под самой крышей. Барышни чьи?
Мирослав тут же шагнул вперёд, заслоняя собой Саяну. Он крепко взял её за руку, расправил плечи, превращаясь в живой щит. Спрятавшись за его широкую спину, она боязливо озиралась на посетителей. Сводчатые тени зала сгустились, и с каждого тёмного угла, от липких столов на неё пялились с откровенным, животным удовольствием. В этих взглядах не было ни уважения, ни любопытства — только холодная, влажная оценка. Оценка товара на невольничьем рынке.
— Она со мной, — голос Мирки прозвучал низко и ровно, не оставляя пространства для возражений. Его свободная рука легла на рукоять кинжала. В этом простом жесте отразилась не показная ярость, а спокойная, холодная готовность убивать за то, что он считает своим.
Дан кивнул на вторую девушку, едва стоявшую на ногах. — Та моя.
Хозяйка подозрительно, с ног до головы смерила взглядом его и Веру, задержавшись на её мертвенно-бледном лице с тёмными полукружьями под глазами. На секунду в рыбьих глазах мадам мелькнул нехороший блеск — она будто прикидывала, сколько можно выручить за эту хрупкую девицу, если та вдруг «потеряется» по дороге. Затем перевела глаза на Эльдара, который придерживал Веру под локоть, не давая ей осесть на грязные доски пола. В его хватке чувствовалась не только звериная сила, но и пугающая, почти нежная осторожность — он боялся, что она просто рассыплётся от одного неосторожного толчка, как пересохший пергамент.
— Что с ней? Не сдохнет тут у меня ночью? Мне проблемы с законниками не нужны, своих хватает.
— Утомилась в дороге, — сухо, отрезая каждое слово, пояснил Дан. Он шагнул к хозяйке, нависая над ней всей своей массивной фигурой, и пристально всмотрелся в её бегающие глаза. В этом взгляде не было открытой угрозы — только ледяное, абсолютное обещание, что спорить сейчас крайне опасно для здоровья. — Ещё вопросы?
Хозяйка поёжилась, втянув голову в плечи, отчего стала похожа на старую нахохлившуюся ворону. Спорить с этим суровым типом, от которого густо пахло застарелой кровью, железом и могильным холодом, было всё равно что голыми руками ловить гадюку. Она медленно, с неохотой потянулась под стойку и достала три ключа. Тяжёлые, старые, покрытые зеленоватой патиной, с зубцами, будто созданными для того, чтобы запирать не двери, а чужие рты и страшные секреты. Положила их на стойку перед «жутким типом» взамен на мешочек.
— Одна на этаже. В конце коридора, рядом с лестницей на чердак. Две другие — там, под крышей. Доски там скрипят, крысы бегают, зато никто не подслушает. И чтоб огня в печах не вздумали разводить, труха там одна.

Они поднялись по скрипучей лестнице, каждая ступенька которой стонала под их весом, будто предупреждала: «Не задерживайтесь здесь». Эльдар и стражи для охраны взяли большую комнату на втором этаже, заперев её на тяжёлый засов — звук, похожий на вздох облегчения. Остальные поднялись по крутой, узкой лесенке на чердак, где воздух был тоньше, а тишина — насторожённее.
Мирослав за руку, почти силой увёл в комнату Саяну, которая всё ещё испуганно оглядывалась, будто ждала, что из темноты кто то выпрыгнет.
Дан даже не подумал помогать Вере. Он открыл маленькую дверь под самой крышей и заглянул внутрь. Окно, продавленный матрас, низкий стол — вот и вся обстановка. Проверил, крепко ли закрыто окно, подёргав раму. Всё чисто убрано, пыли нет, но комната всё равно казалась чужой, неприветливой, будто её держали специально для тех, кого не жалко.
— Распоряжусь, чтобы принесли горячей воды и поесть, — сказал он, пропуская Веру внутрь. Его голос был ровным, лишённым эмоций, как будто он перечислял пункты списка, а не заботился о человеке. Сам вышел в коридор. — Закроешь на засов дверь и никому не открывай до утра. Тут много разбойников и воров. Крысы.
— А ты где будешь? — Она поняла, что Данмир не собирается заходить и ночевать в комнате. От этой мысли почему то стало холодно, будто ветер нашёл щель в стене и теперь гулял прямо по коже. Ей хотелось услышать что то вроде «я буду рядом» или «не бойся», но вместо этого она получила только тишину и его прямой, непроницаемый взгляд.
— Найду где, — грубо отрезал он и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь по коридору. Дождался, пока Вера закроет засов, и только тогда его тяжёлые шаги стихли внизу, оставив её одну в этой маленькой, душной клетке.
Вскоре принесли лохань с горячей водой, от которой шёл густой, обволакивающий пар, и деревянную плошку с тушёным мясом, пахнущим луком и тмином. Запах был простым, но таким настоящим, что на секунду Вера почувствовала, как внутри что то чуть чуть оттаивает. Пришла Саяна, и они долго ели, беседуя обо всём понемногу и ни о чём конкретно, пытаясь за разговором скрыть напряжение, которое висело в воздухе, как дым от погасшей лампы.
— Ты не боишься оставаться с Мирославом? — спросила Вера, когда Саяна, зевая и потирая глаза, собиралась уходить в свою комнату. — Можешь поспать у меня, тут матрас широкий.
— Мирка меня не тронет, — отмахнулась Саяна, поправляя воротник. В её голосе не было обиды — только спокойная уверенность человека, который знает, кому можно доверять. — Он не из таких. Не стоит слишком привлекать внимания. С нами князь, у него много врагов, а ты сейчас выглядишь как лакомый кусок.
Лёгок на помине — в дверь постучали. Это был Мирослав. Он окликнул:
— Мастер, открой.
Вера отодвинула засов.
— Чего так долго? — смущаясь, переминаясь с ноги на ногу, спросил Мирка у Саяны. В его неловкости было что то трогательное: будто грозный воин на секунду сбросил броню и показал, что внутри он всё ещё человек, которому важно, чтобы с близким было всё в порядке. — Отдыхать надо перед дорогой. Солнце встанет рано. Идёшь в комнату?
Смущённо покраснев до корней волос, Саяна проворно поднялась, попрощалась и пошла следом за Мирославом в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, Вера посидела ещё немного, прислушиваясь к звукам таверны: к далёкому хохоту, скрипу половиц, чьим то спорам, к тому, как ветер гуляет по чердаку, заставляя старые балки тихонько постанывать. Она завернулась в одеяло, стараясь унять дрожь, и смотрела на полоску света под дверью, будто он мог защитить её от всего, что ждало впереди.

Спать не хотелось. Устроившись на узком, ледяном подоконнике, Вера укуталась в плащ, пахнущий сталью и дымом — запах, который она уже начала узнавать, как что то своё, надёжное, хоть и колючее. Отсюда, с чердака, город казался игрушечным: крошечные огоньки, будто рассыпанные по бархату ночи, кривые улочки, похожие на запутанные нитки, и небо — огромное, бездонное, усыпанное россыпью ярких звёзд. Полнолуние заливало крыши серебром, и на секунду Вере даже показалось, что всё это — не реальность, а чья то причудливая картина, которую можно свернуть и убрать в шкаф, если станет слишком страшно.
Данмир не вернулся.
В груди ворочалось мерзкое, скребущее чувство — смесь ледяного беспокойства и жгучей вины, горькая, как сок недозрелой, вяжущей во рту ягоды. Какая же она дура. Не стоило так упираться и заходиться в панике из-за обручального браслета. Он ведь не собирался её насиловать или заковывать в цепи. Всё вышло до отвращения грубо и нелепо. Ей изначально объяснили, что это для безопасности в неспокойных землях, а не для свадебного путешествия. Она приняла щит за кандалы и ударила по протянутой руке.
А та их сумасшедшая ссора в деревне, после попытки её отравления?! Он же просто бросился под мечи, напрашиваясь на быструю смерть после её слов. Каким же зверством всё обернулось. Она швырнула ему в лицо его же отчаянную честность, и он шагнул в сталь, чтобы больше не слышать эха.
«Я могу быть твоим домом».
Слова Данмира сами всплыли в памяти — глухие, вымученные.
ни прозвучали так, будто он вытолкнул их из себя силой, преодолевая какую-то огромную, неподъёмную преграду, сдирая в кровь гортань. И у неё тогда перехватило дыхание — не от страха перед его мрачной решимостью, а от внезапного, ошеломляющего понимания. Как много в этих словах было застарелой, выжженной дотла боли и какой-то пугающей, почти безумной надежды. Он не предлагал ей кров. Он предлагал ей самого себя — истерзанного, собранного по кускам — в качестве единственной опоры. Он умолял позволить ему стать для кого-то безопасным местом.
«Ты мой дом».
Тихий, сорванный шепот сорвался с её губ в холодную пустоту сгущающихся сумерек.
Тогда, после падения в водопад, когда они, едва живые, брели по усыпанному острой галькой берегу реки, она бросила ему это — «Я могу быть твоим домом». Сказала просто чтобы хоть как-то зашить черную дыру его отчаяния, не подозревая, насколько смертельно эти слова срастутся с его сердцем.
Понимала ли она тогда, что всё так обернется? Что однажды она сама будет искать в Данмире прибежища, слепо шаря руками в пустоте? Что его обещание станет для неё единственным якорем.
Какая же она дура!
Он стоял перед ней с сорванной кожей, сбросил маску, открыл самые уязвимые жилы, а она растоптала это своей слепой истерикой и животным страхом. Она ведь не знала наверняка, сон это, морок или иной мир. Да какая разница! Всё здесь — в этой проклятой сырой деревне, в хриплом звуке его голоса — казалось более чем реальным, пугающе искренним и настоящим. И она ударила по единственному, кто был настоящим. По единственному, кто пришел к ней без доспехов.
От этой мысли становилось физически холодно и тошно, к горлу подкатывал едкий, желчный ком. Будто она с размаху вонзила себе нож под ребра, провернула зазубренное лезвие и теперь стояла, не зная, как его вытащить, чтобы не разорвать всё в кровавые ошметки.
Она помнила, как дрогнули его руки, когда он говорил о доме. Помнила эту глухую, выжженную интонацию человека, который давно разучился верить, но всё ещё надеется — вопреки всему, вопреки собственному рассудку. Он предложил ей не драгоценный браслет, не защиту клинка. Он предложил ей единственное, что у него оставалось — свою искалеченную, кровоточащую правду. А она, спасая свою иллюзорную безопасность, ударила наотмашь.
Теперь эта правда торчит в её собственном боку. И самое страшное — Данмир не просто обиделся или ушел. Он принял её удар как должное. Увидел в её панике подтверждение всех своих самых черных догадок о мире: что доверять нельзя, что близость всегда заканчивается болью, что любая протянутая рука будет отброшена в ужасе.
Вера услышала крики во дворе и посмотрела вниз, прижавшись лбом к холодному стеклу. Четверо парней в грязных кожаных куртках окружили девчонку служанку, явно намереваясь поймать её для ночных утех. Она отчаянно оборонялась, размахивая тяжёлой палкой, которой обычно ворошат угли. Это только распаляло и веселило их: они хохотали, уворачивались, нарочно дразнили, будто играли с загнанным зверьком.
Один, самый ловкий, увернулся от удара и схватил девушку сзади, подняв над землёй. Та сопротивлялась и брыкалась, как дикая кошка: выгибалась, пыталась лягнуть, царапалась, впивалась пальцами в руки, державшие её. Они кружили её, лапая, щипая за щёки и сально гогоча. Самый наглый, с выбитым передним зубом, задрал ей рубаху и стал рассматривать живот, потом принялся рвать ворот платья, обнажая плечо, оголил запястья. Видимо, искали метку — клеймо хозяина, которому она принадлежит или обручальный браслет.
Не будь на Вере браслета, её могла ожидать подобная участь в этих варварских землях. Никто из тех, кто видел происходящее из окон таверны или проходя мимо, даже не думал помочь девушке. Просто проходили мимо, пряча глаза, занятые своими делами. Это было нормой — и от этой нормы у Веры внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.
— Отпусти её, — к ним подошёл Данмир. Он был уже изрядно пьян — от него несло дешёвым элем на несколько шагов, и драться ему совсем не хотелось, тело требовало покоя, просило просто упасть куда нибудь в темноту и не шевелиться. Но не вмешаться он просто не смог. Это было выше его сил, выше усталости, выше желания просто забыть обо всём.
— Не твоя, не лезь, — здоровяк с выбитым зубом встал перед ним, преграждая дорогу. Он был на голову выше Данмира, но стоял нетвёрдо, покачиваясь, и в этом покачивании было столько угрозы, сколько в пьяной собаке, которая лает, потому что боится замолчать.
— Она не согласна идти с вами. Лучше отпусти.
— Почему не согласна? — гоготнул другой, мелкий и юркий. Он схватил девушку за подбородок, сжал щёки, заставляя открыть рот, и покивал. — Видишь, она не против. Просто стесняется.
Девушка, воспользовавшись моментом, изо всех сил укусила руку, зажимающую ей рот. Мелкий взвыл, отскакивая и тряся кистью, будто пытался стряхнуть боль.
— Помогите! — успела выкрикнуть она, прежде чем ей снова зажали лицо.
Ситуация обострилась. Один из троицы резким движением оттащил визжащую девчонку в сторону, за спины товарищей — она цеплялась за рукав, будто хотела крикнуть что-то ещё, но слова застряли в горле. Трое встали перед Данмиром, вынимая из;за поясов тяжёлые мечи, намереваясь подраться. Лезвия тускло блеснули в свете фонаря, и этот блеск был холодным, обыденным, как у мясницких ножей, отточенных до равнодушия к тому, что они режут.
Они ещё не знали, что перед лицом смерти все равны. Их смерть сейчас устало смотрела на них из тени переулка, видя в их храбром желании проучить незнакомца лишь жалкий лепет слепых котят, впервые вылезших из норы навстречу миру, который не станет с ними церемониться. В воздухе пахло сыростью, ржавым железом и чем;то ещё — тем особым запахом страха, который даже самые упрямые пытаются спрятать за громкими шагами и звяканьем стали.
Данмир сплюнул в сторону. Не хотелось драться, едва начав путь. Но те, кто жаждет смерти, кажется, сами тянулись к его мечам, будто чуяли в нём то, чего не могли ни понять, ни принять. Он стоял неподвижно, и в этой неподвижности было больше угрозы, чем в любом замахе. Плащ чуть шевелился от ночного ветра, а взгляд скользил по лицам противников, отмечая мелкие детали: дрожащие пальцы на рукоятях, слишком широкие шаги старшего, выдающие нервозность, и то, как двое других невольно косились на него, будто искали в его лице хоть намёк на испуг — и не находили.
Старший из троицы, с грубым шрамом, пересекавшим бровь, шагнул вперёд, рассекая воздух тяжёлым клинком.
— Зря ты парень полез не в свое дело, — хрипло бросил он, и в голосе слышалась не столько злость, сколько попытка заглушить собственный страх.
Двое других переглянулись, но отступать не стали — гордость и упрямство держали крепче любой клятвы. Фонарь над ними вздрагивал, отбрасывая неровные блики, и в этих прыгающих отсветах мечи казались хищными, почти живыми, будто сами искали, во что вонзиться.
Данмир чуть склонил голову, словно прислушиваясь не к словам, а к тишине, которая стала гуще от напряжения. Он не вынул меч — пока не вынул. Но пальцы легко легли на рукоять, будто проверяя, на месте ли сталь, и этого едва заметного движения хватило, чтобы в глазах старшего мелькнуло что то похожее на сомнение.
Из дверей таверны к ним вышел другой мужчина — постарше, в добротном плаще из тёмной шерсти, подбитом мехом; он держался так, будто сам переулок принадлежал ему по праву. В его взгляде была та самая властная тяжесть, которая не требует крика, чтобы заставить людей опускать головы. Он вскользь, оценивающе взглянул на Данмира — и по его лицу пробежала тень узнавания, быстрая, как вспышка молнии, тут же спрятанная за привычной суровостью.
Он быстро подошёл и толкнул своих ребят в грудь, заставляя опустить оружие. Сталь глухо звякнула, и этот звук прозвучал почти как извинение. — Я просил никого не трогать в этом дворе, — упрекнул он их тихим, но ледяным голосом, в котором не было ни крика, ни суеты — только спокойная, уверенная сила человека, привыкшего, что его слушают. — Отпусти девку, уходим. — Но глава… — начал было здоровяк, кивая на разорванный ворот служанки, на её взъерошенные волосы и дрожащие плечи. — Мы даже не проверили, вдруг это она.
Глава резко вырвал девушку из рук напарника. Не тратя слов, он грубо толкнул её в спину — так, что она полетела вперёд, споткнувшись о собственную тень, и рухнула прямо под ноги Данмиру, подняв облачко удушливой уличной пыли. — Забирай, если нужна, — бросил он, и в этом коротком, выплюнутом сквозь зубы слове не было ни щедрости, ни доброты. Лишь холодный, как осенняя сталь, расчёт: избавиться от помехи, пока она не принесла настоящую беду. — Она бестолковая бродяжка. Ни на что не годна, даже в койку не положишь — вся спина и плечи сожжённые, кожа слезает.
Бедолага не удержалась на ногах. Она упала прямо в густую, чавкнувшую грязь к сапогам Данмира. В ту же секунду, в слепой, животной панике, девушка ухватилась за его сапоги, ища защиты у первого, кто оказался рядом. Её грязные, дрожащие пальцы впивались в толстую кожу сапог, обломанные ногти с отчаянным скрежетом царапали металл пряжек. А в глазах, огромных на перепачканном сажей лице, плескался такой первобытный, животный ужас, что даже у Данмира на секунду что-то дрогнуло внутри. Это была не жалость — жалость он давно выжег калёным железом. Это было колючее, до зубовного скрежета неудобное сочувствие, от которого хотелось отмахнуться, будто от ядовитой занозы, впившейся слишком глубоко.
Сквозь прорехи в изодранной, висящей лохмотьями рубахе чернели страшные, глянцевые язвы — следы толи от клейм толи от огня. Они уродовали её плечи и спину, стягивая кожу неестественными складками.
— Глава?.. — обиженно, совсем по-детски протянул здоровяк, стоявший по правую руку. Он всё ещё не понимал, почему им запрещают опознать бродяжку или развлечься с ней перед тем, как бросить в сточную канаву. Он смотрел на своего предводителя снизу вверх так, словно тот только что предал их грязное, сшитое из крови и страха братство.
— Это Двурукий Демон крепости, — пояснил глава. И в его голосе, обычно похожем на скрежет точила, прозвучал такой искренний, животный страх, что даже сырой воздух в переулке, казалось, мгновенно похолодел, оседая инеем на стенах. Он дёрнулся, словно от удара плетью, и поспешно махнул рукой, подзывая своих. — Уходим. Быстро.
— Что ему тут делать? — прошептал беззубый, нервно озираясь на тёмный силуэт Данмира и не веря своим глазам. Казалось, перед ним стоит сама легенда крепости Ветров, сошедшая со страниц тех страшных сказок, которыми бывалые палачи пугают зелёных новичков в сырых казармах.
— Крови свежей захотел испить, — хрипло предположил очевидное глава, брезгливо дёрнув щекой. Он грубо толкнул беззубого в плечо, почти швырнув его в непроглядную темноту переулка, подальше от взгляда демона.
Четверо его товарищей, не сговариваясь, попятились. Они не поворачивались к тёмной фигуре Данмира спиной — лишь настороженно, не отрывая взгляда, шагали назад, растворяясь в тенях, как болотная жижа впитывает брошенный камень. Тяжёлые кожаные плащи взметнулись и опали, и вот их уже не было. Лишь дробное эхо торопливых шагов ещё несколько мгновений испуганно металось между сырыми каменными стенами, а потом и оно захлебнулось, стихло, оставив после себя лишь вязкую, звенящую в ушах тишину.
Тишина стала густой, почти осязаемой, плотной, как мокрая шерсть. Фонарь над ними тихо потрескивал, роняя в промозглый воздух сгустки копоти и отбрасывая неровные, пляшущие блики на мокрую брусчатку.
— Спасибо, господин, — всхлипнула девушка, не отпуская его сапоги и пачкая дорогую кожу горячими, солёными слезами. — Спасибо. Позвольте служить вам. Вы спасли меня. Я умею стирать и готовить и молчать, когда нужно… Позвольте служить вам.
Она говорила торопливо, сбивчиво, глотая окончания слов. Её голос дрожал, срываясь на жалкий, щенячий скулеж. Она боялась, что если замолчит хоть на миг, он развернётся и шагнёт в темноту, оставив её одну в этой холодной сырости, где снова могут появиться тени с мечами.
Данмир медленно опустил взгляд. На её спутанные, грязные волосы, на дрожащие пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в его сапоги. Он не пошевелился, не попытался её поднять. В его груди ворочалось что-то тяжёлое, ржавое — не сочувствие, а глухое, звериное раздражение. Чувство, будто этот липкий, горячий узел чужих бед теперь намертво привязали к его поясу, и он будет волочиться за ним, звеня по камням, до самой смерти.
Данмир брезгливо, но крепко взял её за костлявое плечо и рывком поднял с земли. В этом резком движении не было ни капли желания помочь — лишь отчаянное, почти физическое стремление разорвать эту неудобную, унизительную близость. Стряхнуть с себя чужую беду, будто она была липкой, въевшейся в кожу грязью.
— Откуда ты? — голос его прозвучал сухо, без малейшего любопытства. Это был скорее рефлекс хищника, привычка замечать каждую мелочь, которая может обернуться сталью в боку.
— Госпожа отправила меня купить доступ на корабль, — пролепетала она, пытаясь снова рухнуть ему в ноги, но Данмир чуть отстранился, не давая ей коснуться своих колен.
Он всмотрелся в её бегающие, влажно блестящие глаза. Врёт. Врёт, как дышит, даже не задумываясь. Что же за лживые, скользкие создания эти барышни. Сначала размахивают палкой и кусаются, как загнанные в угол крысы, а через секунду готовы стать служанками — или предложить куда больше, раздвигая ноги прямо в уличной грязи — в знак благодарности. В этом было столько привычной, будничной изворотливости, что у него даже не осталось злости. Только вязкая, свинцовая усталость.
— Уходи, — он отмахнулся от неё, брезгливо дёрнув рукой, словно прогонял дикую, блохастую кошку, случайно прибившуюся к его сапогам. — Пошла прочь, лживая тварь.
— Позвольте служить вам! — она вцепилась в его кожаный рукав с такой силой, что побелели костяшки. В этой хватке было столько отчаянного, животного страха перед одиночеством, что на секунду Данмиру стало почти жаль её. Но его жалость была холодной и бесполезной, как лёд на открытой ране: она не лечит, только притупляет боль, чтобы потом та ударила в сто крат сильнее.
— Да иди ты уже куда шла, — он раздражённо, с силой толкнул её от себя, разрывая дистанцию. Сталь пряжки на его плаще глухо, разочарованно звякнула, будто сама осуждала эту вспышку нетерпения. — И не предлагай того, что не намерена давать. Может, кого и обманет твоя игра в беззащитную жертву, но не меня уж точно, лживая гадина. Ни слова правды от тебя не прозвучало.
Девушка замерла. Её пальцы разжались, оставив на плотной ткани рукава едва заметные, влажные складки. Она поняла, что её раскусили, и перестала строить из себя напуганную жертву, готовую ублажить спасителя. Выпрямилась, одёрнула на себе рваную одежду, будто надевая новую, жёсткую маску — теперь не жертвы, а просто человека, которому отчаянно нужно выжить. В её движениях появилась резкость, почти дерзость: она больше не пыталась казаться слабой, и от этого стала даже опаснее.
— Ты и впрямь такой, как говорят, — прищурившись, процедила она сквозь зубы, внимательно присматриваясь к нему, словно пыталась разглядеть за грубостью что-то ещё. — Людские души насквозь видишь.
— А ещё говорят, я жру младенцев и запиваю их кровью невинных дев, — хрипло усмехнулся он, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Пошла вон!
Она не дрогнула, не отступила ни на шаг. Вместо этого коротко прижала кулак к сердцу и поклонилась — не раболепно, не умоляюще, а по-военному, чётко и собранно, как равный равному, кто признаёт чужой долг и не просит большего. В этом жесте было странное достоинство, будто она говорила: «Я запомню. И когда-нибудь верну». И тут же сорвалась с места, растворившись в темноте переулка, будто её и не было вовсе.
Данмир проводил её взглядом, пока тёмный силуэт не истаял в тенях между домами. Фонарь над ним продолжал тихо потрескивать, роняя неровный, больной свет на мокрую брусчатку. Он медленно провёл ладонью по лицу, стирая несуществующую грязь. Он слишком устал. Устал до звона в костях. Хотелось забиться куда-нибудь в тёмный, пыльный угол, чтобы его никто не видел и не узнавал, чтобы даже собственная тень не выдавала, где он сидит. Просто выспаться — настоящим, глубоким сном без сновидений, когда не ждёшь удара из-за спины, не прислушиваешься к каждому шороху, не держишь руку в вечной близости от рукояти. Чтобы хоть на несколько часов перестать быть Двуруким Демоном. Легендой. Живой угрозой. Именем, которое заставляет людей бледнеть, ронять кружки и пятиться в тень.
Постояв в одиночестве посреди пустого, тёмного двора, чувствуя, как ледяной ветер с реки продувает его насквозь, Данмир с глухим раздражением сплюнул на землю. Спасение этой лгуньи не принесло ни радости, ни удовлетворения. Только глухое, саднящее раздражение, будто он сделал что-то правильное, но совершенно ненужное. Словно потратил последний сухой трут на то, чтобы зажечь свечу, которая всё равно погаснет через минуту.
Он развернулся и, тяжело ступая, ушёл на дальний сеновал к лошадям. Туда, где пахло сухим сеном, конским потом и живым теплом, где не было ни чужих взглядов, ни ожиданий, ни слов, которые нужно подбирать, взвешивая их на весах чужой жизни.
А наверху, на чердаке, Вера всё ещё сидела на узком подоконнике, вцепившись ледяными пальцами в плащ, и смотрела в непроглядную ночь. Ей отчаянно хотелось верить, что он вернётся. Хотелось, чтобы он просто вошёл в низкую дверь, устало вздохнул, сбивая с плеч невидимую пыль, и сказал что-нибудь грубое, привычное, от чего сразу становилось бы спокойнее. Но дверь внизу не открывалась. И Вера, до боли закусив губу, чтобы не разреветься от этого глухого, сосущего одиночества, тихо прошептала в темноту:
— Прости.

Вера осторожно спустилась в зал таверны. Ступени скрипели под ногами, будто старые суставы, шептали: «Не ходи туда, не ищи неприятностей». Внизу всё ещё гудело, как в растревоженном улье: кто-то хрипло, натужно хохотал, кто-то бубнил пьяный спор, звенели кружки, и даже запах был другим — тяжёлым, густым, пропитанным усталостью, дешёвым хмелем и кислой капустой. Вера хотела незаметно прокрасться к двери, выскользнуть во двор, найти Данмира и хоть как-то сгладить ту неловкость, что повисла между ними наверху, в тесной комнате, словно ледяная корка на луже.
— Поссорились что ль?
От внезапного голоса Вера вздрогнула, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя сорвавшимся вздохом. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она обернулась: у камина, в глубоком кресле, обитом вытертой до блеска кожей, сидела хозяйка. Пламя бросало на её лицо неровные, тёплые отсветы, делая грубые черты мягче, но взгляд оставался острым, выцветшим от дыма, будто видел не только то, что снаружи, но и всё, что прячется внутри — каждую гнильцу и каждую надежду.
— Немного, — призналась Вера, невольно понизив голос, будто боялась, что кто-то ещё услышит эту слабость.
— Ох, Розочка моя, дело молодое, вспыльчивое. Но жизнь короткая, — хозяйка лениво поворошила кочергой угли, и сноп искр улетел в трубу. — Подумай, стоит ли её тратить на ссоры и глупости? Порой минута обиды съедает час счастья, а мы и не замечаем, как оно утекает сквозь пальцы, пока руки заняты сжатыми кулаками.
— Вы прям насквозь всех видите, — тихо сказала Вера, и в этих словах не было ни иронии, ни вызова — только искреннее, почти детское удивление.
Хозяйка тяжко вздохнула, чуть склонив голову, и взглянула на неё через плечо. Вере что-то мучительно, до холодного пота знакомое показалось в лице этой странной рыжей женщины: то ли взгляд такой проникающий, до самой тёмной глубины души, то ли излом губ, в котором пряталась целая жизнь — усталая, мудрая, видавшая всякое.
Любовь из свадебного салона..?
Вера едва не отшатнулась. Та же тяжёлая медь волос, та же манера чуть щурить левый глаз, когда говорит что-то важное, тот же запах — не духов, а воска, старого дерева и сушёных розовых лепестков, которыми перекладывали кружева. Словно ей были ведомы все секреты происходящего с Верой, даже те, о которых сама Вера боялась подумать.
— Мы нигде не встречались? — не сдержавшись, спросила она, чувствуя, как внутри шевелится странное, неуютное чувство узнавания, похожее на забытый ночной кошмар, который снится в чужом доме.
— Не встречались, — ровно, слишком ровно ответила хозяйка, будто знала, что этот вопрос прозвучит. — Набрался твой под завязку и ушёл в конюшню. На сене поищи. Только платок накинь, ночи нынче сырые, простынешь.
Вера вздрогнула от слова «набрался» — оно резануло слух, сделало Данмира каким-то чужим, уязвимым, не таким, каким она привыкла его видеть — собранным, опасным, всегда на шаг впереди. Но в голосе хозяйки не было насмешки, только сухая, привычная констатация факта, как если бы она тысячу раз видела, как сильные мужчины ломаются от тяжести, которую не могут сбросить. Слово «твой» прозвучало не как клеймо собственности, а как констатация: он — твой крест, твоя ноша, и нести его тебе.
Хозяйка вновь отвернулась к огню, давая понять, что разговор окончен, и Вера кивнула в знак благодарности — не столько за подсказку, сколько за то, что её не стали допрашивать, не стали лезть с ненужными советами. Она вышла во двор.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя. Вера плотнее запахнула плащ, пряча под капюшоном пылающие щеки. Она шла через пустой, гулкий двор, и каждый её шаг отдавался в груди. Данмир пьян. Не просто выпил для храбрости, а набрался до глухоты, до того состояния, когда человек ищет не забвения, а тишины, в которой можно наконец перестать быть кем-то — героем, демоном, защитником — и просто упасть в темноту. Он сбежал от неё. Сбежал на сеновал, к запаху прелой соломы и лошадиного тепла, потому что там проще, честнее и не нужно подбирать слова.
И от этого понимания стало еще больнее, чем от обиды. Он не отталкивал её. Он просто прятался от собственной слабости, которую она, сама того не желая, вытащила на свет.
Ночь укутала портовый город плотным, сырым покрывалом. Здесь, за стенами «Слепой свиньи», дышалось совсем иначе. Воздух был чистым, пахнущим гниющими водорослями, мокрым деревом, остывающей смолой и далёкой, тревожной солью Звенящей. С реки тянуло промозглым туманом, который медленно пожирал тусклый свет редких масляных фонарей. От этого становилось чуть легче дышать, но и страшнее — город казался вымершим, затаившимся.
Вдали, в порту, надрывно и тоскливо кричала невидимая чайка. С той стороны, где громоздились пакгаузы, доносился глухой, ритмичный стук — портовая стража била в колотушки, обходя свои владения. Где-то на соседней улице, у публичных бань, пьяно и фальшиво выводила мелодию шарманка, обрываясь на полуноте. Вера плотнее запахнула плащ и нашла навес с лошадьми. В углу, под старой дерюгой, чернел стог сена, в котором, по словам хозяйки, спал Данмир. Лошади в стойлах тихо фыркали, переступали с ноги на ногу, звякая цепями, будто тоже прислушивались к этой обманчивой тишине, нарушаемой только её собственными шагами.
Она подошла и пнула его по ноге — не сильно, но достаточно, чтобы разбудить.
Реакция была молниеносной, звериной. Он даже не открыл глаз — просто взорвался движением. Подсёк, свалил с ног и придавил к колючему, остро пахнущему полынью сену, прижав кинжал к горлу. Холодная сталь коснулась кожи под самым подбородком. Всё произошло так быстро, что Вера даже не успела испугаться по-настоящему — только почувствовала запах: резкий, колючий дух железа, её собственный, внезапно ставший густым и сладким страх, и прелую горечь сена.
Его зрачки во тьме расширились, затопив почти всю радужку, и лишь спустя удар сердца, узнав её, сузились. Осознав, что под ним не враг, а перепуганная, тяжело дышащая Вера, Данмир тут же отступил. Он убрал кинжал в ножны на поясе, сел и тяжело выдохнул. От него густо несло хмелем и конским потом. Он дышал тяжело, загнанно, будто только что пробежал десять вёрст, спасаясь от стаи волков.
— Ты с ума сошла? — хрипло выдавил он, не глядя на неё, а всё ещё вглядываясь во тьму двора. – Чего крадешься?
— Хотела разбудить, — голос Веры дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь.
— Чего пришла? — спросил он, не глядя на неё, но в вопросе проскользнула усталость. Тяжёлая, давящая, как мокрый плащ на плечах утопленника.
Вера машинально потрогала шею. Кожа горела, но кожа была цела. Да, такого нервного, спящего вполглаза, лишний раз не разбудишь — не попросишь ночью водички принести.
— Не позорь меня перед местными, иди спать в комнату, — сказала она, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул на слове «позорь».
Вера поднялась, отряхнула плащ. Соломинки цеплялись за грубую шерсть, прилипали к волосам, щекотали шею, и это было так нелепо, так по-домашнему, что на секунду ей мучительно захотелось просто рассмеяться — громко, истерично, чтобы сбросить напряжение, звенящее в висках. Но смеяться было нельзя. Не здесь.
— Мне и тут хорошо. Уходи. Не стоило ночью бродить без присмотра. Тут не крепость, тут полно всякого сброда.
Вера понимала, что надо как-то наладить отношения. Естественно, он будет злиться и бить наотмашь, защищаясь — это у него не от жестокости, а от въевшейся под кожу привычки не доверять даже воздуху. Стоило вытерпеть всё. Впереди путь неблизкий, Данмир — личность узнаваемая, слишком приметная. Не стоило подрывать его авторитет. Да и разлад их до добра не доведёт: они либо убьют друг друга, либо станут лёгкой добычей для тех, кто рыщет в городе.
— Засмеют утром. Пустят слух по всем тавернам: «Двурукий Демон от жены прячется, в сене спит». Дурная слава как грязь липнет, её потом не отмоешь.
— Мне нет дела до других, — отрезал он, упрямо желая отгородиться от всего мира, спрятаться в свою раковину, чтобы никто не увидел, как ему на самом деле тяжело.
Он улёгся на сене, закрыл глаза, демонстративно показывая своё намерение ночевать здесь, на сквозняке, среди лошадей. Вера посмотрела вокруг: никого не было, кроме дремлющих животных, которые изредка вздыхали и переступали копытами, будто сочувствовали этой нелепой, затянувшейся сцене.
Надо было сделать шаг первой. Не из слабости, а потому что иногда сила — это как раз умение сказать «прости», когда внутри всё сопротивляется и корчится от гордости.
— Прости меня, — выговорила Вера, и эти слова дались ей тяжелее, чем любой бой, чем любой пройденный перевал. — Я была не права. Не стоило так упираться из-за браслета и срываться на тебе в деревне. Ты ведь не хотел меня обидеть… Прости.
Данмир не шевельнулся. Он лежал неподвижно, будто старался притвориться спящим куском дерева. Но Вера видела, как напряглись его плечи под потёртой курткой, как побелели костяшки пальцев, спрятанных в сене, и как едва заметно дёрнулся кадык.
— Иди в комнату спать, — снова сказала Вера, делая крошечный шаг ближе. — Если тебе плевать на остальных, то хоть жену свою не позорь. Двурукий Демон от жены прячется — позорище-то какое! У нас впереди долгий путь, а если так дальше пойдёт, мы просто изведём друг друга.
Он по-прежнему не шевелился — казалось, даже затаил дыхание, выслушивая её попытки. Как же это было мучительно! С Костей они почти никогда не ссорились настолько сильно, чтобы потом приходилось вот так, с надрывом, выдавливать из себя слова, чувствуя себя голой и беззащитной.
— Хватит притворяться, — тихо, но твёрдо продолжила Вера, подходя ещё на полшага. — Я уже знаю, что ты со мной не такой ужасный, каким привык казаться на людях. И ты уже не так сильно злишься. Хватит. Я всё поняла и извинилась. Пойдём в комнату спать. Люди кругом —запозорят, будешь потом всем глотки резать, чтоб заткнуть. А мы все же на День Рождения едим, не хотелось бы в кровище по уши на пир заявиться.
Данмир открыл свои чёрные, цвета пережжённой смолы, глаза и посмотрел на неё. В этом взгляде сквозило осторожное, едва заметное любопытство человека, который давно не слышал от неё искренних слов и теперь не знал, как к ним относиться, боясь поверить.
— Мириться надумала? — осторожно предположил он, ведомый какими-то своими тайными, пугающими его самого догадками. — С чего вдруг такая щедрость?
— Идём, не позорь меня, — повторила Вера, и в её голосе теперь звучала не упрёк, а глухая, искренняя просьба. — Больше я не намерена тебя уговаривать. Я сделала первый шаг для примирения — выбор за тобой.
Хитро, почти по-мальчишески, Данмир ухмыльнулся, и эта ухмылка вдруг сняла напряжение — словно слетает корка льда с тёмной воды под первым тёплым лучом.
— Ну, если мириться… — соглашаясь, выдохнул он. Слово повисло в холодном воздухе, обещая хрупкое перемирие.
Поднялся, отряхнул плащ. Они стояли слишком близко друг к другу, и Вера физически ощущала исходящий от него жар, запах хмеля и сырой земли, а также то, насколько она мала и хрупка на его фоне. Он нависал над ней, как скала, но впервые за последнее время эта скала не казалась угрозой.
Данмир кивнул в сторону таверны, предлагая идти вперёд, а сам последовал за ней, как и положено тени.
Они шли рядом, не касаясь друг друга, но между ними уже не было той ледяной стены, что стояла раньше. Она истончилась, пошла трещинами. Лошади провожали их тихим, понимающим фырканьем, будто одобряли этот маленький, но важный шаг. В конюшне снова стало тихо, и только где-то под самой крышей настойчиво и умиротворённо ткал свою невидимую паутину единственный ночной паук.

Они поднялись в комнату. Вера пропустила Данмира вперёд и закрыла за собой дверь на засов — звук тяжёлый, глухой, будто отрезал их от всего остального мира. В комнате пахло пылью, старым деревом и чуть-чуть — дымом из печи, что топили внизу. Окно пропускало полоску лунного света, и в этой полоске кружились пылинки, будто крошечные звёзды, сорвавшиеся с неба.
После ссоры находиться с Данмиром в одной тесной комнатушке стало внезапно неловко — будто воздух между ними сделался густым и колючим, и каждый вдох давался чуть труднее. В памяти вспыхнули дни, пережитые в хижине, и та странная ночь после пира, когда они сидели у камина и пили имбирный чай. Всё казалось теперь таким далёким, милым и невинным, что от этой светлой картинки щемило сердце. Вере вдруг люто захотелось стереть из памяти весь последующий кошмар и недопонимание, чтобы снова между ними не было этой тяжёлой, давящей вины.
— Здесь один матрас. Можешь лечь на нём, я хорошо вмещаюсь на подоконнике. Посплю там, — сказала Вера, стараясь говорить спокойно, ровно, будто это вовсе не имело значения. Но голос всё равно чуть дрогнул — и она поспешно отвернулась, будто стыдясь этой маленькой слабости.
— Я посплю на полу, — буркнул Дан, отстёгивая ремни с мечами и кладя их в угол с нарочитой аккуратностью, будто даже сейчас, в тишине комнаты, оружие должно стоять на своём месте. Снял наручи, отстегнул ремень с кинжалами.
Вера заметила, что движения ему давались с болью: он чуть морщился, когда тянулся через плечо, и старался не делать резких рывков. Раны ещё не совсем зажили — он просто не показывал вида при посторонних. Гордость и привычка прятать слабость были в нём крепче любой брони.
Она взяла сумку с лекарствами, которую дала ему в дорогу Юлин, — потёртую, с вышитыми по краю травами, будто кто то пытался обмануть беду узорами.
— Раздевайся, я посмотрю спину, — твёрдо сказала Вера.
Данмир замер на миг, будто взвешивал, стоит ли спорить, потом коротко кивнул:
— Как скажешь.
Он расстегнул кафтан, бросил его в угол к мечам, потом туда же улетела рубаха. Ткань чуть шелестела, падая, и этот тихий звук в тишине комнаты прозвучал почти интимно. Вера невольно задержала дыхание: шрамы и свежие повязки пересекали его спину неровными линиями — следы пути, который они прошли.
Повернулся к Вере и подошёл. Она отступила, сама не понимая, почему ноги сами делают шаг назад. Он приблизился. Вера опять отшагнула, пока не упёрлась спиной в стену, сиротливо прижимая к себе сумку с лекарствами, словно она могла защитить её от всего, что сейчас происходило.
Данмир приблизился почти вплотную, и она ощущала его дыхание на своей щеке — тёплое, чуть горьковатое от выпитого эля, живое. В этой близости было что-то пугающе откровенное, будто все стены, которые она так старательно возводила, рассыпались в пыль.
В хижине Вера запомнила и выучила каждый шрам, каждый клочок его кожи — словно читала по ним историю, которую он никогда не расскажет вслух. Тогда эти рубцы казались ей умирающим свидетельством сражений и боли: застывшими криками, которые больше не звучат, следами ударов, что едва не оборвали его путь. Она касалась их осторожно, будто боялась, что от лёгкого прикосновения шрамы снова раскроются, выпуская наружу всё то, через что он прошёл.
Но сейчас всё было иначе.
Сейчас эти же шрамы жили. Они не выглядели как следы конца — скорее как границы, за которыми начиналось что-то новое. Мускулы не были гладкими и безупречными — они жили, перекатывались под кожей, тугие и жёсткие, как канаты, натянутые до предела. Каждый изгиб говорил не о покое, а о готовности: даже сейчас, когда он стоял неподвижно, в нём чувствовалась сжатая пружина, способная развернуться в одно мгновение.
Когда Вера смотрела на него сейчас так близко и дерзко приблизившегося, её сердце сбивалось с ритма не от какой-то отвлечённой красоты — а от этого грубого, беспощадного свидетельства силы. В нём не было ничего мягкого, ничего утешительного, и именно это будоражило: Данмир был живым доказательством, что можно пройти через ад и остаться на ногах. Его тело казалось обжигающим — не потому, что было горячим, а потому, что от него веяло опасностью, опытом и той самой тяжестью, которую не унести слабому.
— Что ты делаешь? — прошептала она, едва совладав с растерянностью человека, который вдруг понял, что земля под ногами стала зыбкой.
— Ты же мириться вздумала, — прошептал он ей на ухо, едва касаясь губами её шеи. — Я готов мириться.
Его руки уже были на её талии и спине, пальцы чуть сжимали ткань, будто проверяли, настоящая ли она. Их лица оказались слишком близко, и Вера почувствовала, как мир сузился до этого маленького пространства между ними. Сердце колотилось трусливым зайчиком, готовым выскочить в любой момент. Не то чтобы она не понимала, к чему ведёт Дан и что он намерен сделать, но была не готова к такому резкому повороту событий. Ей хотелось простого тепла, простого «мы снова друзья», а не этой тяжёлой, обжигающей близости.
— Не бойся, — прошептал он, бережно и нежно целуя её шею. И в этом жесте было столько желания быть нужным, быть принятым, что на секунду Вере стало почти больно — будто эта нужда царапнула по самому чувствительному.
— Данмир, — выдохнула она, пытаясь совладать с собой. Не стоило терять хладнокровие. — Остановись.
Он замер, будто слова ударили его физически. Пальцы на миг сжались, а потом медленно, будто преодолевая сопротивление собственных мышц, разжались. Он чуть отстранился, не убирая рук совсем, но давая ей хоть немного воздуха.
— Прости, — хрипло произнёс он, глядя не на неё, а куда-то чуть выше её плеча, будто боялся, что если посмотрит прямо, то снова сорвётся. — Я не хотел, чтобы так всё вышло. Если я снова начну перегибать палку, просто врежь мне как следует, чтоб я одумался.
— Серьёзно? — Вера чуть улыбнулась, но в улыбке сквозило сомнение. Она окинула взглядом его широкие плечи, крепкие руки — и покачала головой. — Мне тебе врезать? Ты мне руки выдернешь, едва я подумаю об этом.
Данмир наконец перевёл взгляд на неё — не прямо в глаза, но уже не мимо, а чуть ниже, на линию её подбородка, будто учился заново смотреть, не пугая. Уголок его губ дрогнул, пытаясь изобразить усмешку, но вышло скорее неловко.
— Ты очень больно можешь бить, — признался Данмир, и в этих словах звучала голая, шершавая правда, которую он позволил себе произнести.

Он забрал из её рук сумку, которая мешала прижать Веру к себе, и отправил её в угол к остальным вещам. Потом принялся расстёгивать застёжки на её кафтане. Пальцы не привыкли к таким мелким деталям — он нетерпеливо дёргал их, хмурился, будто эта непокорная мелочь выводила его из себя сильнее любой битвы. А потом, потеряв терпение, просто рванул края в стороны. Застёжки разлетелись по комнате, тихо звякнув, как маленькие колокольчики, возвестившие о чём;то непоправимом.

— Дан, всё, остановись! — Вера отбивалась от его напористых рук, упиралась в его грудь, стараясь отстраниться, но чувствовала, как слабеют собственные силы — не от усталости, а от того, что внутри всё сжималось от этой резкой, пугающей близости.

— Ты же мириться хотела, — повторил он, голос его звучал, как отчаянная попытка оправдать собственные порывы.

Да, она хотела мириться, хотела очень многого — но не этого. Он просто сводил её с ума своей непредсказуемостью, своими резкими переходами от холода к огню: то бесновался и лютовал, то был столь нежен, что обжигало до глубины души. И сейчас, в этой тесной комнате, где воздух будто стал гуще, Вера вдруг поняла, что больше всего на свете ей хочется не страсти и не примирения любой ценой, а просто чтобы он снова стал тем Данмиром, с которым можно было сидеть у камина и пить имбирный чай, не боясь, что каждое слово обернётся бурей.
Она упёрлась ладонями в его грудь чуть твёрже, не отталкивая, но обозначая границу.
— Я хотела мириться, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза, будто пыталась пробиться сквозь этот тёмный вихрь эмоций, сквозь пелену хмеля и глухой обиды. — Но не так. Мне нужно… мне нужно, чтобы ты меня слышал. Даже когда молчишь. Даже когда злишься.
Его губы вновь обожгли её шею и оголенное плечо, оставляя влажные, горячие следы. Это были не поцелуи, а жадные, сбивчивые метки, попытка поставить на ней своё клеймо, доказать самому себе, что она здесь, что она никуда не делась. Он не слушал слова — он слушал только её сбившееся дыхание, принимая его за согласие.
Понимая, что вразумить словами уже не получится, а вырваться из его стальных  рук будет сложно, Вера нащупала на его спине самый страшный, узловатый шрам от кнута. И со всей силой, до побеления костяшек, впилась ногтями в эту старую, огрубевшую рану.
Она не хотела причинить настоящую боль — она хотела пробить броню. Ей нужно было вернуть его в реальность, заставить услышать её, а не его собственных демонов.
Данмир глухо, по-звериному зарычал. На секунду его тело окаменело, сведённое короткой судорогой. Он резко, рывком отстранился, разрывая их удушливую близость. Взгляд, только что затуманенный желанием, прояснился, стал острым и почти бешеным. Он смотрел на неё, тяжело дыша, и в его зрачках плескалось недоумение, быстро сменяющееся холодной, трезвой яростью.
— Больно же, — наконец прошипел он. В этом шипении прозвучало столько обиды, что Вера вдруг почувствовала, как стыд обжигает изнутри.
— Прости, — прошептала она, пытаясь выскользнуть, но он снова схватил её за талию, прижал к стене и придавил всем телом. Его взгляд изменился: в нём больше не было привычной игры, только холодная, упрямая решимость человека, который решил, что сегодня не уйдёт с пустыми руками.
— Хочешь грубости? Хорошо, я не против, — ухмыльнулся он, рванув на ней рубаху.
Вера машинально, на чистом, звенящем от злости рефлексе, влепила ему пощёчину. Звук получился сухим и жалким в тесной, душной комнате. Тишина, повисшая следом, оглушила её саму. Она тут же поняла, что погорячилась.
Реакция Данмира была мгновенной, пугающе быстрой. Он перехватил её руки, больно, до тёмных пятен перед глазами сжал запястья и прижал выше её головы к шершавой бревенчатой стене.
— Ты сама начала. Что не так? — его горячее дыхание коснулось её виска.
— Я хотела раны твои обработать, — выдохнула Вера, стараясь не дёргаться, чтобы не спровоцировать его сильнее.
— Раны? — он на секунду опешил, ослабив хватку.
— Твоя спина.
— Серьёзно? — в его голосе вдруг прозвучала неловкость, почти детская обида. — Это не раны, это царапины.
Данмир вновь потянулся к ней, но Вера привычно, почти механически отворачивалась от попыток поцеловать её в губы, пряча лицо в плечо, как прячут глаза от слишком яркого, режущего света.
— Прекрати, — сказала она ровно.
— Я хочу мириться, — пробубнил он ей куда-то в изгиб шеи, тяжело, рвано дыша. В этом дыхании было столько натянутого, звенящего напряжения, что казалось, будто он балансирует на краю пропасти и вот-вот сорвётся. — Ссоры с тобой меня бесят, — его губы почти коснулись её кожи, не попав в губы, и от этого промаха стало только горче. Его руки крепко прижимали её к себе, и Вера чувствовала колотящееся сердце — то ли его, то ли своё собственное, потому что сейчас они бились в одном ритме, сбивчивом и громком. — Лучше помириться сейчас.
— Ты не о том подумал, — прошептала она, не уступая, и в этом шёпоте было больше боли, чем упрёка.
— Моя жена пришла за мной, позвала в комнату спать и попросила раздеться. Что мне ещё думать? Я согласен, — бросил он с прежней насмешливой интонацией, но в ней теперь не было прежней уверенности — скорее попытка ухватиться за привычную маску, чтобы не стоять перед ней без брони.
Упёршись ладонями в его горячую, твёрдую, как дубовый ствол, грудь, Вера со всей силы отстранила его от себя. Между ними наконец появилось пространство — небольшое, но достаточное, чтобы снова стало возможно дышать.
— Я же вижу, ты дурачишься. Мы это уже проходили, не раз, — она говорила тихо, но твёрдо, и в этих словах звенела старая обида, которую она так и не научилась прятать. Она намекнула на прошлые попытки близости Данмира, которыми он скорее пугал её, проверял на прочность или развлекался, питаясь её страхом, как упырь кровью.
Разоблачённый, Данмир ухмыльнулся, и эта ухмылка вдруг сняла. Но в ней теперь было не торжество, а неловкость, почти мальчишеская. Он прекратил попытки поцеловать её и отступил на шаг, будто сам был рад, что можно сделать вид, будто всё это была просто неуклюжая, жестокая шутка. Только пальцы его ещё дрогнули, словно хотели снова потянуться к ней.
— Стоило попытаться, — признался он, проводя рукой по лицу. На скуле наливался багровым след от её ладони — яркий, живой, как отпечаток правды, которую нельзя стереть.
Вера поняла, что Дан больше разыгрывал приставания, чем серьёзно был намерен на близость. Какой наглец! Но в этой наглости было столько мальчишеской, отчаянной дерзости, столько животного, первобытного желания быть замеченным, нужным, что злиться на него было почти невозможно. Он просто не умел иначе просить тепла, не умел говорить «мне плохо, останься», не превращая это в угрозу.
— Ты невыносим просто, но я уже поняла, что ты любишь играть и провоцировать.  — Она скрестила руки на груди, пытаясь унять дрожь в пальцах и запахнуть разорванный ворот. Ткань топорщилась, и этот мелкий беспорядок вдруг сделал её уязвимой, будто через прореху в рубахе проглядывала вся её растерянность.
— Ну, ты сама пришла за мной. Стоило попытаться. Вдруг ты стала более благосклонна ко мне. Теперь понял, что противен тебе, больше не стану приставать, — выпалил он, и слова посыпались из него, как камешки из сжатого кулака — острые, неровные, брошенные в спешке.
Последняя фраза ударила её наотмашь, хлестче любой пощёчины. Он не просто отыграл назад — он выставил её виноватой, закрыл за собой ледяную дверь. «Противен». Слово повисло в воздухе, отравляя его, и Вера вдруг почувствовала, как внутри что-то сжимается, будто кто-то сжал её сердце в кулаке.
— Дурак, — выдохнула она, и голос её предательски дрогнул. Она резко шагнула вперёд, сокращая дистанцию, и прежде чем он успел отстраниться, вцепилась пальцами в его плечо. Она держалась, как держатся за край обрыва, чтобы не сорваться. — Какой же ты дурак.
Он замер, не пытаясь вырваться, только смотрел на неё — и в его взгляде впервые не было ни игры, ни насмешки, ни этой упрямой, колючей бравады. Только ожидание, будто он стоял на пороге и ждал, что она скажет дальше.
Вера не осилила сказать что-то важное — слова будто рассыпались, едва успев сложиться в голове. Данмир осторожно убрал её руку со своего плеча, освобождаясь. Подобрал с пола рубаху, собираясь одеться и прикрыть покрытое шрамами тело. Он делал это неуклюже, сутулясь так, что острые лопатки прорвали тонкую ткань на спине, — будто стыдился своей израненной, уродливой кожи, боялся, что она увидит его настоящим. Каждое движение отзывалось глухой болью в мышцах, но он упрямо тянул ткань, пытаясь спрятать рубцы, словно эти шрамы могли рассказать о нём больше, чем он когда-либо решился бы произнести вслух.
— Бояться меня — нормально, — глухо бросил он, не попадая в рукав. Ткань путалась в пальцах, будто сама не хотела ложиться на его тело. — Ненавидеть меня тоже нормально, — в этих словах прозвучала такая привычная, въевшаяся в кости горечь, что у Веры болезненно защемило сердце. На секунду ей показалось, что перед ней не Двурукий Демон, не грозный воин, а просто избитый жизнью мальчишка, который отчаянно ждёт, что его ударят снова — чтобы хоть что-то в этом мире оставалось предсказуемым.
— Данмир, — она придержала его руки, не давая одеться, останавливая эту жалкую, упрямую попытку спрятаться. Пальцы её легли поверх его запястий — тёплые, настойчивые, не дающие ускользнуть за привычной бронёй. — Позволь я обработаю твои раны.
— Не надо. Не сдохну. А сдохну — тебе какая забота? — он попытался вырваться, дёрнув плечом, но Вера держала крепко, не грубо, но так, что стало ясно: она не отпустит, пока не услышит что-то кроме этой колючей бравады.
— Говори что хочешь, —
Вера мягко, но твёрдо подвела его к матрасу и заставила сесть, потом присела рядом и открыла сумку. Внутри баночки с мазями и порошками были подписаны, но почерк Юлин был витиеватым и почти нечитаемым, а названия трав звучали как заклинания: «корень терна», «пепел лунного цветка», «смола чёрного дуба».
— Можешь поворчать на меня, нагрубить или обидеть. Давай, я заслужила. Выплесни свою боль. Я сгоряча наговорила тебе, ты в горячке набросился на меня. Понимаю, что тебе легче выпустить кому нибудь кишки, чем высказаться, но давай перешагнём это и продолжим идти дальше.
Он внимательно слушал её, и в его глазах плескалось столько глухой, застарелой усталости, что казалось, будто он держится на одной только упрямой, натянутой до звона гордости. Ресницы дрогнули, будто он хотел опустить взгляд, спрятаться, но вместо этого задержал её взгляд — впервые без щитов.
— Останься со мной… — прошептал он так тихо, что слова почти утонули в тяжёлой тишине комнаты. В них не было приказа, не было привычной бравады — только хрупкая, едва слышная просьба человека, который слишком долго притворялся, что ему никто не нужен.
Вера бегло взглянула на него и улыбнулась — не широкой, радостной улыбкой, а той, что рождается из понимания, когда слова застревают в горле, а вместо них остаётся вот этот тихий, тёплый изгиб губ.
— Ладно, — словно небрежно бросила она, соглашаясь, но в этом «ладно» прозвучало гораздо больше, чем простое разрешение. Она чувствовала, как дрогнули её пальцы, и поспешно зарылась в сумку со снадобьями, будто эти баночки и склянки могли спрятать ту внезапную, обжигающую нежность, которая вдруг поднялась изнутри.
Непроизвольно Данмир поддался желанию прижаться щекой к её макушке — ему хотелось просто на секунду ощутить, что рядом есть кто-то живой, тёплый, настоящий. Но он сдержался, пока она не увидела, и вместо этого неловко сжал кулак, пряча в нём эту слабость.
Она достала первую баночку с мазью, открыла её. По комнате поплыл терпкий, аптечный запах трав, смешиваясь с тишиной, которая теперь уже не казалась враждебной.
— Не это, — подсказал Данмир, едва взглянув на кривой, похожий на проклятие почерк Юлин.
Вера методично доставала склянки из сумки одну за другой. Откупоривала, подносила к лицу, с сомнением втягивая воздух.
Терпкая полынь била в нос так, что перед глазами поплыли цветные пятна. Следом пошла едкая, химическая вонь — то ли жжёная сера, то ли застоявшаяся болотная тина. От третьей баночки, пахнущей прелым мясом и старым сыром, желудок болезненно свело спазмом, а к горлу подкатила тошнота. Вера торопливо захлопнула крышку, и в звенящей тишине звук удара фарфора о дерево показался выстрелом.
Она повернулась к Дану, протягивая ему очередную открытую склянку.
 — Это?
Он не стал даже наклоняться. Дан лишь брезгливо отвернул голову, прижимая переносицу тыльной стороной ладони, и отрицательно качнул головой.
В местной медицине она не смыслила ровным счётом ничего. Все эти склянки казались ей одинаковыми — тёмное стекло, засаленные крышки, непонятные корявые буквы. Вера чувствовала себя дешёвой знахаркой на ярмарке, перебирающей чужие яды.
В сумке осталась последняя, самая невзрачная баночка из обожжённой глины. Она была тяжёлой, холодной, а её крышка была плотно запечатана тёмным пчелиным воском — в отличие от остальных, закрытых просто тряпицей или кожей. Вера сорвала печать. Внутри оказалась густая, почти чёрная мазь с редкими вкраплениями сушёных семян.
Она открыла её с опаской, готовясь к новому удару гниения, но из баночки пахнуло иначе. Это был глубокий, сухой аромат нагретой на солнце сосновой коры, горького миндаля и чего-то металлически-острого, похожего на свежую кровь.
- Она, - подтвердил Данмир.
Вера пересела за его спину. Вид был действительно жуткий: шрамы от кнута переплетались с рваными рубцами от мечей, и старые, белые, как паутина. Это были слои истории, которую никто никогда не расскажет — каждая линия на коже хранила свою битву, свой холод, свой крик, так и не вырвавшийся наружу.
— Всё этим мазать? — спросила она, стараясь говорить ровно, чтобы голос не выдал ни жалости, ни ужаса. Пальцы у неё слегка подрагивали, и она сжала их в кулак, а потом снова расправила, будто прогоняя дрожь.
Он кивнул, не оборачиваясь. В этом коротком движении осталось молчаливое согласие терпеть, потому что выбора не оставалось. Но Вера всё равно не решалась. В хижине он хотя бы был без сознания, лежал бревном и не дёргался, и она действовала почти на автомате, будто перед ней не живой человек, а задача, которую нужно решить. Вспомнился тот момент, когда пришлось прижечь рану: запах палёного мяса ударил в нос так резко, что её тошнило ещё долго, и даже теперь, стоило только подумать об этом, к горлу подкатывал горький комок. А тут ей вдруг стало страшно причинить боль — не просто неловкость, а настоящий, колючий страх: вдруг она сделает хуже, вдруг её рука дрогнет, и он закричит. Хотя сложно представить, что Двурукий Демон смерти может закричать от боли.
— Мазь жжётся? — прошептала она, будто если спросить очень тихо, то и боль станет тише.
— Не бойся, — его голос прозвучал глухо, почти без интонации, но в этой пустоте слышалось что-то ещё: не равнодушие, а попытка уберечь её от лишнего страха. — Юлин этим уже смазывала раны.
Вера кивнула, будто он сказал что-то очень важное, и это «не бойся» стало для неё опорой. Нашла мешочек с гладкими деревянными палочками для нанесения, достала одну. Зачерпнув густую, тёмно-зелёную массу, она для пробы немного помазала по старому шраму от кнута, потом легонько подула, на случай если жжет.
Данмир дёрнулся, но не отпрянул. Только втянул воздух сквозь зубы, коротко и резко, как человек, который привык не показывать, насколько ему больно.
— Прости, — снова прошептала Вера, и на этот раз «прости» было не про мазь и не про прикосновение. Оно было про всё сразу: про то, что ей приходится делать ему больно, чтобы потом стало легче; про то, что она вообще оказалась здесь, рядом с этими шрамами, с этой чужой, тяжёлой историей.
— Ничего, — выдохнул он.
Она мазала один рубец за другим, стараясь не думать о том, сколько их, не считать, не представлять, как они появились. Просто слой за слоем, осторожно, бережно, будто разглаживала не кожу, а саму эту боль, пытаясь уложить её куда-то поглубже, чтобы она больше не рвалась наружу. И с каждым движением воздух в комнате становился чуть спокойнее, а тишина — не пустой, а наполненной чем-то настоящим: её дыханием, его терпением, их общим, молчаливым согласием не сдаваться.
Вера видела, как побелели костяшки рук, которыми он вцепился в собственные колени, сминая грубую ткань штанов. Казалось, будто он сдерживает целую бурю, рвущуюся наружу. Осторожно подула на рану, стараясь облегчить его состояние.
— Просто нанеси мазь и всё. Побыстрее, — процедил он сквозь зубы, и его голос сорвался на низкой, вибрирующей ноте.
— Больно? — она заботливо подула на раны, не понимая, что это лёгкое, тёплое дуновение отзывается в нём совсем не там, где болит кожа. Оно скользило по обнажённому позвоночнику, вызывая дрожь совсем иного рода.
Вера почувствовала, как по его спине, от копчика к шее, прошла быстрая, неконтролируемая волна — мышцы сократились, словно от удара током, и тут же снова застыли в каменном напряжении. Его дыхание стало поверхностным, частым, а под её ладонью, прямо над левой лопаткой, бешено, с перебоями заколотилось сердце. Казалось, оно сейчас проломит рёбра.
— Я всё-таки мужчина, — его голос стал ниже. — И мужские потребности у меня есть. Если не желаешь меня, то не испытывай моё терпение ….
Вера замерла, поджав губы. Она поняла, что её безобидное, почти материнское дуновение на раны вызывает в нём совсем не безобидные желания. Каждое её касание, каждый выдох скользили по его обнажённой, израненной коже, снимая не только боль, но и его вечную, звериную настороженность. Хорошо, что она сидела позади, и он не видел, как краска стыда и острого, непривычного волнения залила её шею и щёки.
— Прости, — прошептала она.
Дальше она продолжила наносить мазь, стараясь делать это быстро и аккуратно, плотно втирая её в грубые края шрамов. Но теперь она старалась касаться его как можно легче, чтобы не провоцировать его и не тонуть самой в этой пугающей, густой близости.
Под её осторожными прикосновениями его спина начала медленно, неохотно расслабляться. Каменные узлы мышц смягчились, дыхание выровнялось, хотя сердце под левой лопаткой всё ещё билось пойманной птицей. Он чуть подался назад, навстречу её руке — крошечное, едва уловимое движение, которое сказало больше любых слов. Он доверял ей свою спину. Впервые.
— Судя по шрамам, тебя не раз секли, — нарушила она тишину, чтобы сбить собственное смущение.
— Бывало.
— Зачем в этот раз полез?
— Она мне как сестра. Юлин с отцом меня от смерти столько раз спасали, что подставить за них спину — это самое малое, что я могу сделать. К тому же нехорошо незамужней девчонке ходить с располосованной спиной. Люди болтать начнут.
— Но она тебя столько травила. Удивительно, что после её снадобий приворотных тебе ещё женщину хочется.
Данмир усмехнулся, и в этой усмешке было столько горьких воспоминаний, что казалось, будто за ней прячется целая жизнь.
— Она как-то подсыпала своего порошка Елизару, чтоб проверить действие. У него потом жена третьим забеременела. Он Юлин по двору с ивовыми розгами неделю гонял, все ноги ей исстегал. Орал на всю округу.
— Почему на тебе не работает? — Вера перешла к глубокому, рваному следу от меча на его плече.
— Работает, я просто не поддаюсь. Отец раз в месяц даёт мне противоядие, чтоб Юлин не стравила меня нечаянно. Она же не со зла, просто… любопытная. Как кошка с мышью.
Обработав старые шрамы от кнута, Вера перешла к воспалённым ранам от мечей после сражения в деревне.
— Ты совсем себя не берёшь, весь располосованный. По тебе можно читать книгу боевых побед и поражений.
— Противно? — спросил он, и в этом вопросе прозвучала такая уязвимость, что у неё сжалось сердце.
— Нет. Просто непривычно.
— Я с семи лет с Эльдаром. В десять попал в гарнизон к его дяде Святославу, и последние пятнадцать лет защищаю границу. Четыре года ожесточённой войны. Каким я должен быть? В шелках и пудре? — в его голосе мелькнула злая ирония.
Ему было чуть больше тридцати — мальчишка без детства и юности. В её мире парни его возраста гуляют с девчонками, устраивают шумные свадьбы, пьют до беспамятства, живут, не задумываясь о завтрашнем дне. А Данмир с детства по гарнизонам и войнам. Он учился не любить, а выживать. Не мечтать, а считать шаги до укрытия.
Какие разные бывают судьбы…
Вера закончила со спиной и, отложив палочку. Улыбнулась, вновь осознав, что Данмир с ней наедине не такой, каким его рисовали слухи и легенды. Не Двурукий Демон, не безжалостная машина войны, а живой человек — с болью, с нелепыми историями про жителей крепости, с тем, что прячется глубоко под броней из шрамов и холодного взгляда. С ним было спокойно и свободно, хотелось говорить и о важном, и о пустяках, будто можно было не подбирать слова, не бояться показаться слабой.
- Как твоя спина? — спросил он.
— Нормально. Алтей просто волшебник, — она осторожно повела плечами под плотной льняной рубахой; тупая, ноющая боль сменилась ровным, глубоким теплом. — Тебе досталось сильнее.
Данмир медленно повернул голову. В полумраке комнаты белки его глаз казались неестественно яркими.
— А то могу намазать и подуть, — сверкнув глазами, тихо предложил он. В его голосе больше не было привычной колючей насмешки — только густая, осязаемая хрипотца, от которой волоски на её руках встали дыбом. Вера почувствовала, как горячая, удушливая волна мгновенно ударила в шею и залила щеки до самых ключиц. Воздух в тесной комнате вдруг стал плотным, тяжелым.
— Не надо, — едва слышно выдохнула она. Чтобы скрыть предательский румянец, Вера поспешно уткнулась взглядом в тёмную глиняную баночку, которую всё ещё сжимала в ладонях. Холод обожженной керамики остудил подушечки пальцев, не давая рукам предательски дрогнуть.
— Ладно, — выдохнул он, наконец сдаваясь. — Ты сама-то зачем под кнут полезла?
— Это была моя вина, — голос Веры дрогнул, она почти шептала, не поднимая глаз. — Вы оба пострадали из-за моих поступков. Я не могла… просто не могла позволить, чтобы вас наказывали из-за меня.
— Ты знала, что Эльдар никогда не трогал Юлин?
— Знала.
— Знала, что я встану под кнут за Юлин в любом случае?
— Догадывалась.
— Эльдар всё сделал не ради наказания Юлин, — Данмир с силой потер лицо ладонями. — Он устроил всё, чтобы проверить тебя. Он не мог поднять руку на Мастера орудий, на того, кто дал нам шанс на победу и помог отстоять крепость. Не мог признать, что ты лазутчица Нагорья, ты одурачила его, одурачила меня, обманула всех, а потом побежала выдавать наши секреты. Что хотела увести Двурукого Демона за собой, прямо им в руки. Та порка Юлин была твоей проверкой. Встанешь ли ты под кнут за нас.
— Это… это чудовищно, — Вера отшатнулась. — Ты… ты знал, что он задумал?
— Нет. — Данмир качнул головой. — Только увидев тебя тогда на помосте, увидев, как ты сама подставляешь спину, я догадался обо всём.
— И что?! — в её голосе прорезался холодный, звенящий металл. — Я прошла его проверку?! Он был готов запороть вас до кровавого мяса, до смерти, чтобы убедиться в моей преданности?! Это не проверка, Данмир. Это изощренная пытка. Это слишком жестоко.
— Наш мир жесток. В нём нужно быть абсолютно, до боли уверенным, кому можно подставить спину.Ты не злись на Эльдара. Всё, что он делает — ради безопасности и благополучия крепости и его народа.
- Ради этого даже можно высечь брата и девчонку? — Вера вскинула голову, и в её потемневших глазах блеснули злые, отчаянные слёзы. — Это не оправдывает такую жестокость. А если бы я… если бы я струсила? Если бы боль показалась слишком сильной, и я не полезла под кнут? Я бы стала предателем? В ваших глазах, в его глазах — я бы стала предательницей только потому, что мне было страшно?!
 — Думаю, ему самому было до одури страшно представить, что было бы, если бы ты не вступилась, — он тяжело вздохнул и взглянул на неё через плечо, в его голосе впервые не было стали. — Теперь ты знаешь, как всё устроено. Оставим это. Пожалуйста, просто знай, что порой приходится идти на невыносимо жестокие меры ради безопасности других.
Уж это она навсегда запомнит!
Вера методично обрабатывала шрамы на его спине, стараясь дышать ровно и не думать о том, сколько глухой, застарелой боли прячется за каждым из этих рваных белых рубцов. Пальцы двигались машинально, но разум отказывался считать мазки целебной мази.
Взгляд случайно зацепился за один — круглый, ровный шрам чуть ниже левой лопатки.  Вера затаила дыхание. Она заглянула через его плечо, спустилась взглядом ниже, провела по позвоночнику и нашла этот же кругляшок — он притаился прямо у сердца, с левой стороны.
Её рука дрогнула. Вера осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провела по краю старой раны. Кожа здесь была чуть плотнее, чужая. Она будто проверяла, не сон ли это, не мираж, рожденный усталостью и запахом трав. Боялась, что если нажмет сильнее, видение рассыплется.
— Сквозное? — голос прозвучал неестественно тонко, хрипло.
— Едва не лишила меня жизни. Прошла вот настолько, — он показал за её спиной крошечный, почти невидимый зазор между большим и указательным пальцами, — от сердца. — Давно? — пальцы сами собой замерли на шраме.
— Давно, - глухо отозвался Данмир.
Вера коснулась пальцем шрама — безмолвного свидетеля близости смерти. Еще мгновение — и их пути разошлись бы навсегда. Здесь, в этом бурлящем котле чужих судеб, она бы растворилась, как песчинка в бурю. Но Дан стал её путеводной звездой, лучом надежды, пробивающим тьму страхов.
- А двум рукам как научился? — спросила она, едва касаясь кончиком пальца грубой, стянутой кожи на его запястье, где пролегал древний, изрытый след. Кожа казалась неживой, и Вера тут же отдернула руку, словно обожженная собственной дерзостью.
Он показал Вере тонкий, белёсый след от меча на предплечье — от локтя до самого запястья, будто не свой, а чужой, давно сросшийся и будто бы забытый. Только память не давала забыть: каждый раз, когда он сжимал кулак или резко взмахивал рукой, прошлое отзывалось глухой, упрямой болью где-то глубже кожи.
— Попал в плен, — глухо произнёс он, и слово это легло между ними, тяжёлое, как камень. — Отбил Эльдара из засады, а сам не выскочил, стрела достала, - он коснулся шрама у сердца. – Я еще в сознании был, когда они руку мне резали, потехи ради, чтоб сражаться не смог. Из окружения меня отбил Святослав, — тихо сказал Данмир, не глядя на неё, будто разговаривал не с Верой, а с этим шрамом, с тем днём, который никак не хотел отпускать. — Алтей долго меня выхаживал. Стрела меня едва не убила, но без руки выжить было страшнее. Она висела плетью, пальцы не слушались. Хотелось просто умереть — не от боли даже, а от того, что я перестал быть собой.
Вера сидела, не шевелясь, будто боялась спугнуть эти слова, которые он выдавливал из себя по капле. В груди становилось тесно, тяжело — от того, сколько звериной, нечеловеческой силы нужно, чтобы не сломаться, когда мир тянет вниз, втаптывая в грязь.
— Но Святослав вложил мне тренировочный меч в левую руку и сказал: «Враг тебя никогда не сломает, если ты не сломаешься сам». Дядя стал тренировать мою левую до кровавых мозолей. Потом поручил своему военному советнику Прохору обучить меня сражаться левой. Эта безжалостная скотина доводила меня до кровавой хрипоты и рвоты: я падал в забытьи от изнеможения и мог проваляться в беспамятстве несколько дней.
Он помолчал, будто снова ощутил ту усталость, которая не отпускала неделями, а может, и годами.
— Юлин наперекор отцу раз за разом резала мне руку, сшивая сухожилия заново. Она неистово верила, что сможет операциями и ядами вернуть подвижность. Не слушала никого, спорила с отцом, плакала, когда ничего не выходило, и снова бралась за нож.
Данмир вытянул руку и показал, как отлично работает его правая — ровно, уверенно, без малейшей заминки. Повращал кистью, согнул и разогнул пальцы, будто демонстрируя не ловкость, а победу.
— В итоге правая разработалась, и я владею обеими руками одинаково. Иногда даже забываю, что когда-то не мог сжать кулак. Отец, вытащил меня из рук смерти, но к жизни меня вернула Юлин с ее упорством. Я не то, что спину за них подставлю, я умру за них без сожалений. Дядя и Прохор не дали мне сломаться тогда.
Вера слушала и видела перед собой не Двурукого Демона, о котором слагали легенды и от имени которого враги бледнели, а мальчишку, которого ломали и собирали заново, снова и снова, пока он не научился стоять прямо даже тогда, когда всё внутри кричало от боли.
Она потянулась и осторожно коснулась его запястья — не раны, не шрама, а живого, тёплого места рядом, где под кожей ровно и сильно бился пульс. Просто чтобы он почувствовал: она здесь, она слышит, и ей не всё равно.
Данмир наконец посмотрел на неё — и в его взгляде не было привычной колючей брони, не было попытки спрятать слабость за насмешкой. Ему хотелось рассказать Вере про свою жизнь, хотелось, чтобы она стала молчаливым свидетелем его жизни — не судьёй, не утешительницей, а просто тем человеком, который посидит рядом и не отвернётся, когда прошлое полезет наружу острыми краями.
— Я безродный сирота, — повторил Данмир, будто сам примерял это слово, привычное, но от этого не менее горькое. — Меня подобрали голодного, вшивого воришку в разорённой деревне где то на границе с Великой пустыней, привезли к княжичам на забаву. Они любили травить безродных зверёнышей: то собаками на охоте, то живой мишенью на стрельбе из лука, или вовсе рубили тупыми мечами на тренировках.
Он помолчал, будто возвращаясь туда, в тот пыльный двор, где пахло кровью и страхом, где каждый вдох был борьбой.
Вера слушала, не шевелясь, будто боялась спугнуть эти слова — они ложились в тишину тяжёлыми, обтёсанными временем камнями, и каждое было не рассказом, а шрамом, только на этот раз не на теле, а в памяти.
— Когда меня привезли им на потеху, княжичи задирали и избивали самого младшего. Тот валялся на земле, закрывая голову руками, но даже звука не издавал. Я взял камень и ударил по голове того, который бил ногами Эльдара. Остальные кинулись на меня, но драться то на улице я давно умел неплохо. Взял камни в оба кулака и бросился первым на них, защищая его. Когда прибежали стражники, меня хотели сразу вздёрнуть на воротах за побои княжичей, но отец Эльдара остановил их. Мы с Эльдаром стояли спина к спине, грязные, в крови, готовые драться с любым. Это тронуло Всеволода: сын от любимой женщины всё таки встал на ноги, чтобы не просто терпеть, а отразить нападки. Он распорядился отдать меня Эльдару в оруженосцы. Так мы и остались по жизни — спина к спине стоять.
Данмир опустил взгляд на свои руки — на ладони, где от старых мозолей кожа стала грубой, почти деревянной, и усмехнулся без веселья
— Отец не любил Эльдара? — тихо спросила Вера, будто боялась, что даже сам вопрос может разбередить старые раны.
— Он не мог его любить так, чтобы все видели, — отозвался Данмир, и в его голосе не было осуждения — только усталое понимание того, как устроена власть и как беспощаден бывает двор к любой слабости. — Эльдар — сын любимой женщины, умершей при родах. Вначале его винили в смерти матери и в тяжёлом сердце отца из за утраты. Для многих это было проще: найти виноватого, чем признать, что жизнь бывает жестока без всякой причины. Потом, из за ревности новой жены, к нему стали относиться с ненавистью: стоило Всеволоду хоть на мгновение задержаться взглядом на сыне, как тут же по дворцу ползли ядовитые слухи, а на мальчика обрушивались косые взгляды и злые шёпотки. Чтобы хоть как то обезопасить сына, Всеволод всячески показывал свою неприязнь к нему на людях. Он нарочно отчитывал его за мелочи, нарочно не замечал его стараний, нарочно делал вид, что тот ему безразличен. Это была его броня — холодная, уродливая, но единственная, которую он мог надеть, чтобы защитить сына.
Вера слушала, и внутри всё сжималось от этой горькой логики, где любовь вынуждена прятаться за равнодушием, чтобы не стать оружием против того, кого любишь.
— Почему не мог взять в жёны, если так сильно любил? — снова спросила она, будто цепляясь за эту деталь, надеясь найти хоть какой то выход из той несправедливости, что сложилась много лет назад.
— Милана была из народа Нагорья. Дочь Ивара, — коротко ответил Данмир.
— Серьёзно? Он наследник двух враждующих королевств? — Вера покачала головой, будто пыталась уложить в голове эту тяжесть: не просто чужую историю, а целую цепь решений, где каждое было продиктовано болью и необходимостью.
— Да, — кивнул Данмир. — В нём кровь двух непримиримых народов. И именно поэтому, когда Всеволода свергли, Эльдара первым хотели казнить, разорвав лошадьми. Для заговорщиков он был не просто сыном опального правителя — он был живым символом того, что нельзя примирить. Его происхождение делало его угрозой для всех: и для старых врагов, и для новых хозяев трона. Только брак с принцессой Ясмин и признание его членом рода правителя Белояра спасли его тогда от смерти. Это был единственный способ превратить его из врага в союзника — пусть и ценой ещё одной несвободы.
— Надо же так родиться, — сочувственно вздохнула Вера, и в этом вздохе не было ни жалости, которая ранит, ни пустого утешения. Просто признание: мир бывает чудовищно несправедлив к тем, кто ни в чём не виноват.
И вдруг, глядя на его израненную спину, на эти шрамы, каждый из которых был не просто следом удара, а узлом из чужих страхов, ненависти и амбиций, она ясно, до звона в ушах, поняла: у каждого здесь своя неподъёмная тяжесть, которую он несёт молча, не жалуясь, просто шагая вперёд. И эта тяжесть не делает их слабее — она делает их теми, кто не ломается, даже когда ломаться было бы понятнее всего.
Данмир с нежностью и лукавством наблюдал за ней. В этом взгляде не было ни насмешки, ни желания смутить, а скорее тихое, отчаянное приглашение: «Смотри. Я настоящий. Я здесь. Я живой».
- Теперь, когда ты знаешь о моей жизни, я похож на настоящего?
Он положил свою большую, тяжёлую ладонь поверх её руки, прижимая её к своей груди. Вера вздрогнула, подняв на него глаза. Смутилась, растерявшись, и тут же почувствовала под своей ладонью биение его сердца — ровное, сильное, живое. Оно не просто стучало — оно гудело, как потревоженный колокол.
— Прости, — она хотела убрать руку, спрятать лицо. Не стоило забывать, что он мужчина, и ничто человеческое ему не чуждо в этом мире. Если к нему прикасается женщина или он наедине с женщиной, которая ему нравится, естественно, он думает о близости. Её щёки снова предательски вспыхнули. – Прости, пожалуйста…
Но Дан придержал её ладонь, прижимая к своей груди, продлевая это прикосновение к своему сердцу. Хотел, чтобы она почувствовала: оно бьётся. Быстро, загнанно, с глухим, надсадным стуком, но — ровно. Он живой человек, а не вымысел и не мираж из дурного, затянувшегося сна.
Данмир потянул её ближе, склонился, вновь переходя черту интимности, вторгаясь в её личное пространство, и прошептал на ухо, обжигая кожу горячим дыханием:
— Это моё живое сердце! Слышишь? Оно стучит! Оно живое и настоящее.
В этих словах было столько обнажённой, пугающей уязвимости, что у Веры защипало в глазах и перехватило горло. Его слова срывались, как сухие листья. Он не просто констатировал факт — он молил о вере. Он доказывал самому себе через неё, что всё ещё существует, что не рассыпался пеплом после её слов, брошенных в той проклятой деревне. Они всё ещё больно жгли его изнутри, отравляли кровь ядом сомнения: «Я ненавижу тебя! Ты не настоящий! Ты просто бред!»
Он искал в её прикосновении опровержение. И Вера, наконец осознав, что он просит не её тела, а её подтверждения, не стала отнимать руку. Она лишь чуть сильнее прижала ладонь, чувствуя под пальцами жар его кожи и этот отчаянный, рваный ритм жизни.
Потом он медленно, неохотно отпустил её ладонь.
— Иди спать, — напомнил Данмир, отстраняясь и надевая рубаху. Ткань скрыла шрамы, вернув привычную броню Двурукого Демона.
— Прости, я не хотела тебя обидеть.
— Можешь ничего не объяснять, — он поднялся, оставляя ей матрас, а сам сел в тёмный угол, облокотился о стену, будто ему было легче держаться на расстоянии вытянутой руки.
— Я хочу всё объяснить, — Вера села, подтянув колени к груди. — Ты мне жизнь спас на водопаде.
— Ты мне тоже спасла. Можешь не благодарить, мы в расчёте.
— Я же вижу, ты злишься на меня.
Поспать, видно, не получится. Он открыл глаза. Вера всё так же сидела на полу с растерянным видом, будто не знала, куда деть руки, куда спрятать взгляд.
— Я надел на тебя браслет не для того, чтобы жить долго и счастливо с кучей детей, — его голос снова стал жёстким, режущим. — Молва о Мастере Орудий уже расползлась. Тебя могут похитить ради выкупа, ради создания оружия другим князьям или убить просто ради забавы — здесь женщины слабо защищены. Но если на тебе мой браслет, мало кто захочет причинить вред жене Двурукого Демона. Понимаешь меня?
Конечно, она всё понимала. Сейчас, когда эмоции уже улеглись и вернулась способность здраво мыслить и оценивать ситуацию. Но тогда Верой владели лишь злость, паника и отчаяние. Метания из мира в мир сильно подрывали её психику. Если бы она ещё знала причины происходящего, может, стало бы легче.
— Всё очень сложно, — пробубнила Вера, пряча лицо в коленях. Как ему объяснить то, что не понимала она сама? Как объяснить, что её злит не страх, а само ощущение собственности, клейма, даже если это клеймо спасает ей жизнь?
Хотя, быть может, стоит просто отпустить ситуацию и плыть по течению, принимая всё как есть и получая удовольствие. Как говорила её бабушка: «Сколько верёвочке ни виться, конец всё равно будет». Может, и ей стоило просто жить, наслаждаться ситуацией и ждать, чем всё закончится? Любовь из свадебного салона тоже, помнится, намекала ей на отдых и смену обстановки.
Что, если её забросило сюда не случайно? Чтобы понять нечто важное, то самое, что ускользало от неё всю жизнь, прячась за привычной броней.
«Ладно! — решила Вера про себя. — Буду наблюдать. Просто смотреть, чем всё закончится. Воспринимать это как самое дикое, но увлекательное путешествие. Я же была на экскурсиях в чужих городах и терялась в других странах. Тут почти так же: новые места, новые люди. Только ставки выше. Стоит относиться ко всем… снисходительнее. И к себе тоже».
— Извини, что вышло грубо, — хрипло выдохнул Данмир. В его голосе проступила непривычная, надломленная мягкость, будто он сам смертельно устал от собственной резкости. — Ты меня тогда взбесила.
— Я очень испугалась, — призналась она. Слова дались тяжело, царапнули горло. Признаться в страхе — значит показать слабость, а она так долго, до кровавых мозолей училась быть сильной.
— Мы столько времени провели в хижине… Я думал, ты доверяешь мне. Знаешь же, что я не возьму тебя силой. Но при этом ты в ужасе, когда я просто приближаюсь или хочу помочь. Когда я увидел тебя под стеной… бездыханную… я подумал, ты умерла. Ты хоть понимаешь, что я тогда почувствовал? — Его голос сорвался на глухой рык. — Нам столько пришлось пережить, я думал, ты понимаешь меня лучше других.
— Прости, — она всхлипнула, закрывая лицо ладонями, пытаясь спрятаться от его тяжёлого, прожигающего взгляда. — Я просто испугалась.
— Кого? Меня?! — он презрительно фыркнул, но в этом звуке было столько застарелой, мальчишеской обиды, что Вера замерла. Он не презирал. Он был ранен до крови. — Ты же сама поняла, что я только пугал тебя и злился, но не пытался причинить вред. Не держи меня за идиота. Я далеко не невинный мальчик. Да и в тебе нет невинной робости. Не ври, что боишься меня. Я чувствую твою ложь, — его голос понизился до вибрирующего, опасного шёпота, - и от этого мне ещё поганей на душе. Я вижу, как вспыхивают твои глаза, когда ты думаешь, что я не смотрю, и это не детский восторг, это взрослое, осознанное желание близости. Ты боишься меня или себя? Боишься, что я сорвусь? Или боишься, что ты сама этого хочешь, и это пугает тебя до одури?
Вера сглотнула. Воздуха не хватало, в тесной комнатушке стало нечем дышать. Он бил не в её страх, он бил в самый центр её смятения, в ту тёмную, запретную зону, которую она сама от себя прятала. Он озвучил то, в чём она боялась признаться даже наедине с собой: что за паническим ужасом перед его силой пряталось что-то тёмное, жадное, тянущееся к этой силе, как мотылёк к огню.
— Я... я не знаю, — выдохнула она, и это была самая честная, самая страшная правда. Она не знала, где заканчивается инстинкт самосохранения и начинается это пугающее, сводящее с ума притяжение. — Ты притягиваешь меня, но всё это… это…
— Не настоящее? — закончил он, грубо, почти зло, заткнув слова, застрявшие у неё в глотке.
— Мне нужно немного времени, чтобы понять происходящее…
— Понять происходящее? — хмыкнул он, и в этом коротком звуке прозвучала вся его изломанная, циничная жизнь — будто он столько раз пытался разложить мир на понятные куски, что в конце концов просто устал от этого бесконечного раскладывания. — А просто жить и чувствовать ты не можешь?
Вера помолчала, будто прислушиваясь не к его словам, а к себе самой — к тому, как бьётся сердце, как воздух в их крепости Ветров, пахнет иначе: дымом, железом, травой, ветром, который знает, куда лететь. И вдруг поняла, что страх, который она всё это время принимала за тревогу, на самом деле был чем-то другим — чем-то гораздо более глубоким и обжигающим.
— Мне страшно просто жить здесь… — прошептала она, и голос её дрогнул, потому что она сама не ожидала, насколько честно это прозвучит.
— Почему? — спросил он уже без насмешки, без попытки спрятать за ней усталость. Просто спросил, будто ему действительно важно было услышать ответ.
— Потому что мне всё больше хочется остаться жить здесь, — произнесла Вера и вдруг поняла, что это обжигающая, рвущая на части правда. Ей всё больше хотелось жить здесь, чем возвращаться в свой современный мир, где всё было привычно, безопасно и… до странности пустым. Где никто не смотрел на неё так, будто её слова могут что-то изменить. Где не было ни битв, ни верности, ни людей, которые стоят спина к спине, потому что иначе нельзя.
Данмир помолчал, будто взвешивал каждое её слово, не торопясь ни осудить, ни обрадоваться. Потом спокойно, без пафоса, почти буднично сказал:
— Так живи здесь.
Вера горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько растерянности, что она сама себя не узнавала:
— Я, наверное, должна буду уйти обратно. Мне тут не место.
— Так уходи. Зачем возвращаешься? — в его голосе не было упрёка, только сухая, почти равнодушная логика человека, который привык принимать решения и видеть, как люди их нарушают.
— Здесь… — она хотела сказать «здесь ты», но слова застряли где-то посередине груди, тяжёлые и слишком личные, чтобы сорваться с языка. Вместо этого она выдохнула: — Здесь все вы, здесь всё живое и настоящее… но это не моё.
Он чуть наклонил голову, будто пытался разглядеть её сквозь эту неловкую попытку всё объяснить:
— Так уходи, не майся тут, если так противно всё. Я найду тебя в любом месте.
— Если бы… нашёл… — прошептала Вера, и в этом «если бы» прозвучало столько тихой боли, что оно повисло между ними, как тонкая, готовая порваться нить.
— Я буду там, где будешь ты, — спокойно заверил Данмир, и в словах не было ни клятвы, ни обещания, от которых хочется зажмуриться. Только простая, упрямая правда человека, который привык держать слово. — Мне без разницы, где это будет.
Данмир чуть подвинулся, устроился удобнее и, облокотившись о стену, прикрыл глаза, собираясь немного поспать.
Вера ещё посидела, прислушиваясь к ровному, чуть замедленному дыханию Данмира, к тишине комнаты, которая теперь не казалась враждебной. Она посмотрела на его лицо — на резкие черты, на тень усталости, на упрямую линию губ, которая даже во сне не становилась мягче. И вдруг почувствовала, как внутри что-то тихо щёлкает, вставая на место: она не обязана быть здесь идеальной, не обязана сразу всё понимать, не обязана выбирать между «своей жизнью» и «этим миром». Ей достаточно того, что есть человек, который не требует от неё немедленных ответов.
И впервые за долгое время страх не сжимал её изнутри колючей пружиной. Он всё ещё был — тихий, настойчивый, но уже не всесильный. Потому что рядом был тот, кто не гнал её ни в один из миров, а просто тихо сказал: «Я буду там, где будешь ты».
— Я не думала, что настолько нравлюсь тебе, — тихо сказала Вера.
— Нравишься, — глухо буркнул Данмир. Он насупился, сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и отвернулся к узкому, похожему на бойницу окну. Плечи под рубахой ссутулились, словно на них навалилась вся тяжесть сырых каменных стен. Он стыдился этих слов, они казались слишком светлыми, слишком уязвимыми для его тёмной, изломанной жизни, где любые чувства принято прятать за сталью клинка или циничной ухмылкой.
 «А вот тут не отвертишься!» — мысленно усмехнулась Вера, чувствуя, как внутри разливается обжигающее, пьянящее тепло, как к щекам приливает жар. Она ожидала чего угодно — грубого отрицания, насмешки, — но только не этой пугающей, оголенной честности.
Она подползла к нему на четвереньках, как преданный щенок, и присела напротив, заглядывая в лицо снизу вверх. Пригладила растрепавшиеся волосы, одернула ворот рубахи, вспомнив, как сделать этот самый взгляд — бездонный, тюлений, преданный до последней капли.
— Давно? — спросила она, глядя на него с этой самой заискивающей, собачьей преданностью, в которой не было ни капли притворства. Только отчаянное, жадное желание услышать правду. — Ты давно заметил меня? После хижины? Или… на пиру?
Данмир молчал, упорно делая вид, что спит: глаза закрыты, дыхание ровное, поза расслабленная — всё, только бы не отвечать. Вера подсела ближе. Надо было как то разговорить его, задобрить, выпытать эту правду, которую он прятал даже от самого себя. Не часто ей мужчины в чувствах признавались, и уж тем более такие, как он: суровые, колючие, привыкшие держать всё внутри, пока не треснет.
— Спи, скоро утро, — наконец буркнул он, не открывая глаз, но по тому, как напряглись его плечи, Вера поняла: он не спит, он просто не хочет смотреть ей в глаза.
— Да я же даже не давала тебе повода! Ты мне и не нравишься вовсе, — нарочно поддразнила она, зная, что эта колкость сработает лучше любой лести: его гордость не выдержит, он не сможет промолчать. — С чего ты решил, что я тебе понравилась? Я не могла Двурукому Демону Смерти понравиться просто оттого, что залепила его раны подорожником в хижине. Из за взрыва? Ты прыгнул в водопад за мной — почему?
— Взял и прыгнул, — упрямо повторил он, всё ещё не открывая глаз.
— С какого момента я тебе понравилась? — не сдавалась Вера.
Он поёжился, не желая отвечать, снова сделал вид, что спит. Но Вера не сводила с него взгляда, будто хотела силой мысли заставить его заговорить. Наблюдала, как его беспокоит её близость, даже когда он сидит, отвернувшись: как чуть подрагивают пальцы, как напряжена шея, как он старается дышать ровно, будто это поможет притвориться равнодушным.
И тогда, легонько, дразня, она подула ему в ухо.
Дан не выдержал. Открыл глаза и инстинктивно отпрянул от её близости, от этого пристального, не отпускающего взгляда, от этой живой, упрямой энергии, которая не давала ему спрятаться.
— Хочешь, я буду тебя пытать мучительно больно, чтобы ты умолял о пощаде? — хитро улыбаясь, спросила Вера, набирая воздуха в лёгкие и намереваясь безвинным дуновением разжигать в нём нескромные желания, с которыми ему придётся ещё долго бороться. Она была намерена растормошить его, разжечь — и подло бросить без продолжения, просто чтобы увидеть, как твёрдая броня невозмутимости даст трещину.
Данмир поспешно закрыл ей рот своей широкой, шершавой ладонью, но в этом беззлобном, почти отчаянном жесте крылась попытка удержать равновесие, не дать себе сорваться туда, куда шагнуть сейчас было нельзя — в ту вязкую, удушливую топь, где слова стоят дороже жизни.
— Двурукий Демон Смерти никогда не молит о пощаде, — глухо прорычал он ей в пальцы. Ткнув её в лоб жестким пальцем, он отстранил Веру подальше, но в этом движении не было настоящей резкости — скорее судорожная, жалкая попытка удержать дистанцию, пока внутри всё ещё гудело от её близости, как натянутая до звона струна.
— Ты подсматривал за мной в хижине, спал, обнимая меня, и мечтал обо мне. Тогда я тебе понравилась? — Вера не сдавалась. Ей нужно было докопаться до самой сути, до того мгновения, когда он впервые увидел в ней не просто попутчицу, не случайную спутницу в беде, а кого-то, за кого можно сжечь этот мир дотла.
— Нет, — небрежно бросил Дан, глядя в стену.
— На пиру? Я была очень красивой, в том платье с прической и украшениях, ты тогда сказал, что скучаешь по мне. Тогда? Ты приревновал меня к князю? Сбежал от Юлинки, накачанный афродизиаком прямиком ко мне?
— Нет, — он брезгливо поморщился, словно разжевал кислую ягоду, вспомнив тот позорный, унизительный момент.
Вера усиленно перебирала в памяти моменты, когда она могла быть неотразимой, пытаясь нащупать тот крючок, на который попалась его тёмная, изломанная душа. Она хотела навсегда покорить сердце Двурукого Демона, но не знала, какое именно звено в их общей цепи стало роковым.
 — Когда строили орудия для обороны крепости?
— Иди спи, — отрезал он, но голос предательски дрогнул.
— Когда прыгнул за мной в водопад! — её озарило, словно в черепе вспыхнула молния. А как иначе? За нелюбимой же не сиганёшь на верную, ломающую кости смерть в бурлящую ледяную пропасть.
— Ты достала уже, — он с силой потер лицо руками, пытаясь стереть подступающее безумие. — Не прекратишь — уйду опять на сеновал. Клянусь, в этот раз не вернусь. – Он отвернулся, сделал вид, что отлично устроился в углу на голом полу и, закрыв глаза, сделал вид, что крепко спит, но его уши предательски порозовели.
Он выждала несколько мгновений перемирия и тины, потом по-тихому, пока он был с закрытыми глазами, набрала полные лёгкие воздуха. Она склонилась ниже, почти касаясь его груди волосами, и нежно, почти невесомо подула ему на шею и ухо, чувствуя, как его горячая кожа мгновенно покрывается колючими мурашками от пробуждающегося, неконтролируемого желания. Он глухо зарычал, вжимаясь затылком в стену.
— Как украла нож в шатре Медведя, — поспешно, почти выплюнул Данмир, будто вытолкнул слова, пока разум не успел его остановить. И сразу же отвернулся, будто стыдился этой откровенности, словно она делала его смертельно уязвимым.
Вера опешила. Воздух застрял в лёгких. Вот уж не подумала бы. Пришлось даже напрячь память, чтобы вспомнить их первую встречу. Что она тогда подумала о нём? Да ничего выдающегося. Она была грязной, растрёпанной, воняющей речной тиной, совсем не понимающей происходящего вокруг. В тот миг, когда их взгляды впервые столкнулись в душном, пропахшем кровью и потом шатре, ей было не до разглядывания суровых воинов. Она видела лишь хищников, готовых её сожрать.
Но он, оказывается, смотрел.
— Серьёзно? — скривилась она, пытаясь за привычной иронией спрятать внезапную, острую уязвимость. — В шатре? Я грязная была как болотная свинья, от меня тиной несло за версту. Чем я тебе там могла понравиться?
— Не красотой, — коротко, почти рублено бросил он, и в этом ответе не было желания обидеть — просто он не умел говорить иначе, не знал, как облечь в слова то первобытное, хищное узнавание, что зацепило его тогда.
— Ну, спасибо, — проворчала она, но в голосе не было настоящей обиды, скорее привычная защитная колкость, чтобы не выдать, как сильно её задели эти слова — и одновременно как сильно они её согрели. Мог бы и соврать для приличия, мол, была неотразимей остальных голодных, затравленных пленных. — Я ещё и некрасивая в твоих глазах. Какая прелесть.
— Другие мужчины будут для тебя слабы и неинтересны, — он вдруг подался вперёд, и его голос стал ниже, приобретая бархатистые, опасные нотки собственника. — Ты должна быть только моей.
— Хочешь сказать, мне ровня лишь Двурукий Демон Смерти, кромсающий всех на куски? Чудовище без жалости и пощады? — она попыталась вложить в вопрос сарказм, но он прозвучал слишком тихо.
— Да, — он склонился к ней ещё ближе, и Вера инстинктивно отпрянула от его давления, от этой тяжёлой, густой силы, которая будто обволакивала, грозя поглотить целиком, растворить в себе без остатка. — Ты можешь принадлежать только чудовищу без жалости и пощады. Никогда этого не забывай. С того момента, как украла нож в шатре Медведя, ты стала принадлежать только Двурукому Демону Смерти.
Зависла зловещая тишина. Она повисла между ними, плотная, почти осязаемая и в этой тишине Вера вдруг услышала, как оглушительно, больно стучит её сердце — не от страха, а от того, сколько первобытного, пугающего смысла пряталось за этими словами.
Данмир смотрел на неё, буравя взглядом, боясь увидеть в её глазах отвращение или — что ещё хуже — жалость. Но Вера не чувствовала отвращения. Вместо этого в груди поднималось странное, тёплое, щекочущее чувство: он выбрал её не за изящество и не за безупречность, а за ту самую дерзость, за способность схватить нож и держаться до конца, даже когда шансов не оставалось.
И в этот момент Вера впервые поняла, что Двурукий Демон — это не легенда, высеченная в граните. Это просто мужчина, который влюбился не в её слабость, требующую защиты, и не в её красоту, требующую поклонения. Он влюбился в её дерзость. И от этого осознания по спине пробежал не страх, а пьянящий, опасный азарт.
Теперь она была точно уверена в своей безопасности. Осознание этого легло на плечи не тяжестью, а странной, пьянящей свободой. Что бы она теперь ни вытворила, как бы ни испытывала его терпение — Данмир её не тронет, чтобы в последствии не произошло, он останется предан ей до последнего вздоха.
Эта мысль принесла не только облегчение, но и горьковатый привкус разочарования. Где-то в самой тёмной, иррациональной глубине души ей хотелось, чтобы он всё же сорвался. Чтобы его хвалёный, пугающий контроль дал трещину, и он показал бы ей ту самую бездну, от которой она так отчаянно бежала.
— Жуденько как-то звучит, — выговорила Вера, поджав губы, чтобы не прыснуть со смеху от этой театральной мрачности.
В нём первой скользнула искринка смеха — крошечная, почти незаметная трещина в его ледяной броне. Дан не выдержал её смеющихся, потемневших глаз, уголки его губ дрогнули, поползли вверх, и он наконец улыбнулся — широко, по-мальчишески открыто, сбрасывая маску Демона.
— Да, жутковато, — согласился он, и голос его сорвался на хриплый смешок. — Самому страшно стало.
И они оба рассмеялись. Сначала тихо, почти беззвучно, трясясь от сдерживаемого веселья, а потом — в голос, не сдерживаясь, давясь воздухом. Они хохотали, глядя друг на друга, и в этом смехе было столько дикого, пьянящего облегчения, что казалось, будто с плеч свалился тяжёлый, ржавый груз, который они несли на себе слишком долго. Смывшая всё фальшь, напряжение и страх. Впервые за долгое время они были не Демоном и его пленницей, а просто двумя людьми, которые чудом выжили и теперь смеялись над собственной судьбой.


Вера сложила все лекарства в сумку, затянула тесьму и, взяв одеяло, устроилась на широком каменном подоконнике. Было уже далеко за полночь, город внизу затих, лишь редкие огни факелов мерцали в тёмных, извилистых переулках, будто звёзды, упавшие на землю и запутавшиеся в камне. Стоило немного поспать. Но сон не шёл — не потому, что было холодно от сквозняка или жёстко от камня, а потому, что впервые за всё это время ей по-настоящему не хотелось просыпаться в своём мире.
Ей хотелось пройти это путешествие до самого конца. Увидеть Старые города, узнать их тайны, вслушаться в шёпот ветра между древних, изъеденных временем стен, разглядеть узоры на выцветших знамёнах, запомнить лица людей, их обычаи, их смех и их горе — всё до самых мелочей. Жизнь была такой короткой, а в её настоящем мире никогда не будет ни битв с варварами, ни путешествий по опасным краям, ни этого взгляда Данмира, в котором смешивались холодная, закалённая сталь и обжигающее, почти невыносимое тепло.
Что врать самой себе? Он ей тоже нравился. Не как герой из легенды, не как Двурукий Демон, о котором шепчутся у костров, а как человек, который, несмотря на всю свою тяжесть и сломленность, умел быть рядом так, что становилось легче дышать.
Данмир бесшумно поднялся и присел на другую сторону подоконника, опершись локтем о колено. Он посмотрел на неё — не оценивающе, не настороженно, а так, будто хотел запомнить каждую черту, пока ночь ещё прячет их от остального мира, пока она принадлежит только ему.
— Расскажи о своём мире, — внезапно попросил он.
Это был удар под дых. Резко, неожиданно. Воздух застрял в горле, а внутренности скрутило от боли. Вера застыла, пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони — хоть какая-то ясная, земная боль, чтобы удержаться на краю пугающего спокойствия Данмира.
Она столько раз, просто чтобы не свихнуться, пыталась подобрать слова, которые звучали бы убедительно, почти научно: «это не больной бред, это другой слой реальности», «тут действуют другие законы», «я не сошла с ума, просто перешла границу», «другие вселенные же существуют, кто-то же это доказывал».
И каждый раз все её логичные, выстроенные для самозащиты убеждения рассыпались сухим песком. Они не выдерживали столкновения с живой, непостижимой сложностью этого мира — сплетением чужих судеб и непредсказуемых событий.
Вера не могла объяснить существование этого мира и людей в нём. Не могла понять, как сама оказалась в их жизнях и что должна сделать здесь. Кого спасти — их или себя?
А Данмир не просил доказательств. Не требовал сотворить чудо, чтобы убедиться. Он просто смотрел на неё — без скепсиса, без желания поймать на лжи. В его взгляде было только тихое, твёрдое: «Я слушаю».
— Там… — голос дрогнул и сорвался. Вера прикусила губу, пытаясь задавить дрожь. Потом медленно выдохнула и начала снова, уже тише, ровнее, боясь спугнуть собственное признание. — Я из очень далёких земель попала сюда, — выдавила она, надеясь, что разговор на этом закончится.
Данмир усмехнулся. Он не хотел выслушивать очередную ложь в столь откровенный момент их отношений.
— Я не слабоумный, я понимаю, что такие, как ты, не живут в нашем мире. Я с Эльдаром был почти во всех краях и не встречал таких знаний и повадок у самых разных женщин. — Он лукаво улыбнулся одними уголками губ. — Да и мало кто, даже из совсем безумных, не знает истории Крепости Ветров, войны с Нагорьем и прочих обычных вещей, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия. Достаточно просто внимательно понаблюдать за тобой, чтобы понять: ты никогда не жила в подобных условиях, хотя и быстро учишься.
— Эльдар тоже думает, что я из другого мира? — тихо спросила она.
Вот уж засада. Она делает вид, что перед ними обычная беспамятная чужеземка, а они уже давно всё поняли без её объяснений. И что самое странное и страшное — приняли её, даже с мыслью, что Мастер явилась из другого мира.
Стоило хоть немного расспросить местных об их вере: кому они поклоняются, допускают ли существование иных миров и кто, по их мнению, может там обитать.
— Он считает, ты — вроде божества, павшего в мир людей, чтобы помочь нам. Отец говорит, у тебя блуждающая душа.
Вера чуть улыбнулась, но в этой улыбке отразилась лёгкая грусть от того, как просто люди наделяют незнакомцев божественной или демонической сутью, лишь бы объяснить то, чего не понимают.
— А что думаешь ты? — спросила она, глядя прямо на него. Сейчас в его ответе было что-то важнее всех титулов и легенд.
Он помолчал, будто взвешивая слова на невидимых весах, прикидывая, не будут ли они слишком тяжёлыми, не сломают ли хрупкое равновесие между ними. Потом, не отводя взгляда, произнёс:
— Хоть небожитель, хоть демон бездны, хоть странник иных миров, пришла ты на спасение или погибель — мне всё равно, кто ты и для чего здесь. Я хочу, чтобы ты осталась со мной.
Сердце Веры дрогнуло, забилось чуть быстрее, а потом замерло на мгновение, чтобы тут же рвануться вперёд с новой силой. Это было так просто и так искренне, что защемило под рёбрами, и хотелось одновременно плакать и смеяться.
— Даже если я — воплощение зла и принесу всем погибель? — осторожно спросила она, проверяя, насколько далеко простирается его упрямая преданность.
— Тогда мы умрём вместе, до того, как ты всех погубишь, — тут же нашёлся Данмир и даже чуть улыбнулся, будто это была самая обычная шутка про погоду, а не про конец света. Но в его глазах не было насмешки — только глухая, страшная решимость, спокойная, как лезвие перед ударом.
— Ты убьёшь меня, спасая мир?
— Если не передумаешь губить мир, то убью. - Сейчас в его голосе не было ни угрозы, ни холодного расчёта. Только эта пугающая, абсолютная простота, от которой внутри всё переворачивалось.
— И жалко не будет?
— Нет. Я ж мир спасу и умру вместе с тобой.
Вера чуть нахмурилась, пытаясь удержать в голове эту странную, почти безумную логику.
— Зачем со мной умирать?
Данмир чуть наклонил голову, будто сам прислушивался к своим словам, проверяя, не звучат ли они глупо. Но потом покачал головой — нет, не глупо. Просто правда.
— А зачем мне жить без тебя? — сказал он спокойно, как о самой очевидной вещи на свете.
Тишина легла между ними, тяжёлая и звенящая, будто натянутая струна, которая вот-вот сорвётся. Вера хотела сказать что-то резкое, привычное: «Не говори глупостей», «Не надо так», «Ты меня совсем не знаешь». Но слова не шли. Потому что в его глазах не было пафоса, не было попытки произвести впечатление. Там была только эта упрямая, неудобная истина, которую невозможно было просто отмахнуть.
Она глубоко вдохнула, будто набираясь смелости сказать то, что давно просилось наружу, и тихо, но твёрдо произнесла:
— Не знаю, как долго я пробуду здесь, но хочу провести это время с тобой, со всеми вами, стать частью вашей удивительной жизни.
Она помолчала, подбирая слова. Нужно было сказать что-то важное, пока есть силы, пока этот момент не рассыпался песком сквозь пальцы.
— Обещай мне только одно.
— Что? — тут же отозвался он, насторожившись, как воин, который слышит первый шорох в темноте.
— Просто обещай. Поклянись самой страшной клятвой, которую никогда не нарушишь.
— Не могу ничего обещать, не зная, о чём попросишь, — нахмурился он, будто уже предчувствуя то, от чего ему станет тяжело.
— Когда я уйду, ты продолжишь жить. Обещай, что не умрёшь из-за меня. Что выживешь и будешь жить после моего ухода.
Данмир замер. На мгновение показалось, что даже воздух в комнате стал гуще, тяжелее, будто сам мир затаил дыхание, ожидая его ответа. Он не торопился соглашаться, понимая: эта просьба требует от него самого трудного — отказаться от собственной логики, от привычного «если её нет — мне незачем».
— Это несправедливая клятва, — наконец тихо сказал он. В его голосе не было упрёка, только усталое признание горькой правды. — Ты просишь пообещать то, что может оказаться выше моих сил.
Такой мужской эгоизм. Для всех Мастер Орудий — чудо, явившееся из иного мира, а он просто хочет, чтобы это чудо принадлежало только ему одному.


Было уже далеко за полночь. Вера тоскливо перевела взгляд за окно, на бархатно-чёрное, бездонное небо. Над черепичными крышами портового города висела тяжелая, налитая медью луна, заливая тесные улочки и мачты пришвартованных кораблей мертвенно-бледным светом. Внизу, отражаясь в черной, маслянистой воде гавани, дрожала размытая золотая дорожка. Пахло прелой рыбой, гниющими водорослями и далеким угольным дымом.
Вера заметила, как сорвалась и сгорела первая звезда. Потом еще одна.
— Смотри, начинается звездопад. Скорее загадывай желание на падающие звезды.
— И чем помогут падающие звезды? — Данмир даже не повернул головы, провожая взглядом серебряную искру. — Они себе-то помочь не могут, сгорая дотла, а с чужим желанием тем более. — Всё равно надо верить.
Вера закрыла глаза, загадывая желание. Данмир засмотрелся на неё. Наивная, почти детская невинность, запертая в теле взрослой женщины.
— Что загадала?
— Хочу увидеть здесь всё самое интересное.
— Уже не хочешь домой?
— Мой дом… он другой, — печально вздохнула Вера.
На неотапливаемом чердаке было зябко и промозгло. Сквозь рассохшиеся доски и щели в крыше тянуло сырым сквозняком с залива. Она поёжилась, плотнее кутаясь в колючее шерстяное одеяло.
— Иди сюда, — он поманил её к себе рукой, — не бойся, согреешься.
Вера не решалась. Всё-таки они будут слишком близко, кожа к коже, под одним одеялом.
— Не вредничай, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было привычной издёвки. — Не трону.
Поразмыслив, Вера подсела к Данмиру ближе. Накинула одеяло на обоих, пряча их от сквозняка. Облокотилась спиной о его грудь, и он тут же укрыл её своими руками, заключая в стальной, но тёплый кокон. Неожиданно она ощутила себя такой маленькой и хрупкой в его объятиях, словно воробей, нечаянно упавший в медвежью берлогу. Стало тепло и уютно. За окном, где-то совсем рядом, одиноко и тоскливо вскрикнула портовая чайка, но здесь, в кольце его рук, шум ночного города казался глухим и далеким.
— Ну, каков твой мир? — тихо спросил Данмир.
— Там такая же луна и звёзды.
— Было бы странно, если бы их было две, — улыбнулся Данмир, и его дыхание шевельнуло волосы на её макушке.
— Там большие города и высокие дома, под самые небеса. Люди много работают, всегда спешат и почти никого не видят вокруг, занятые своими проблемами. Там есть самолёты — такие большие железные птицы, которые летают по небу и перевозят людей в разные города и страны. На лошадях уже не ездят. Очень много машин, на них ездят всюду. Есть водопровод, электричество, телевидение и телефоны.
— А ты кто там?
— Я проектирую дома под небеса и многие другие жилые комплексы, базы отдыха. У меня много крупных контрактов. Работаю в офисе в высоком здании. Живу в квартире почти под облаками, на семнадцатом этаже.
 — Когда ты в последний раз видела из своего окна луну и звёзды?
— Ну… — она задумалась. Как же так? Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз вот так просто сидела у себя на балконе и любовалась ночным небом. Видела ли она восход или закат солнца, не глядя на часы?
— Какой смысл жить под небесами, если не смотреть на луну и звёзды? Не наблюдать ход солнца по небу? — в его голосе прозвучала искренняя, почти детская обида за её мир. — В крепости Ветров ты почти каждый вечер стояла на стене и смотрела, как солнце уходит за горы. Всегда открывала окно, когда луна светила в него.
Вера взглянула на него снизу вверх.
— Ты следил за мной?
— Я слежу за безопасностью всех жителей крепости. Мы же на границе, — он сказал это так буднично, что Вера почти поверила, что не следил.
Конечно, он глаз с нее не спускал, да еще приставил своих невидимых бойцов неустанно следить за каждым ее шахом и вздохом.
Она с тоской посмотрела на очередную падающую звезду. Словно странник из других миров, вспыхнув в атмосфере, сгорел без следа. Исполнит ли Вера своей жизнью чьи-то чужие желания, совершит ли задуманное или просто сверкнёт в темноте и погаснет? Она вспомнила работу и Сергея Петровича. Странно, никогда бы не подумала, что будет вспоминать и скучать по нему даже здесь.
— Чему улыбаешься?
— Вспомнила одного человека.
— Расскажи о нём.
— Я тогда училась, жила в общежитии с подругой Леной. Один богач, столичный делец, купил себе небольшой остров и объявил конкурс на его застройку. Хотел из клочка каменистой, безжизненной земли сделать парк-отель.
— Парк-отель? — не совсем понял Данмир.
— Лучший постоялый двор с развлечениями, отдыхом и садами.
— Видел такие.
— Правда?
— В больших городах много таких домов.
— Это не Дома Утех, — возмутилась Вера, — у нас такие занятия незаконны.
— Какая разница? Смысл один: приходить, платить и получать удовольствие. Рассказывай дальше.
Вера заинтересовалась этим циничным сравнением.
— Ты был в таких домах?
— Был, — не стесняясь, ответил Данмир.
— Тебя это беспокоит?
Беспокоит? Почему её должно беспокоить, был ли взрослый, неженатый мужчина в Домах Утех? Было бы странно, если бы к своему возрасту он туда не попал. Вера почувствовала, как краска заливает шею и щёки. Поняла, что краснеет ещё сильнее, и постаралась сменить ход своих мыслей, пока Дан не заметил.
За окном глухо шумел ночной порт. Ветер швырял в рассохшиеся ставни колючую ледяную крупу, и где-то далеко, над черной водой, тоскливо вскрикивала одинокая чайка. Но здесь, на чердаке, в кольце его рук, было на удивление тихо и тепло. Только гулко отдавался в груди Данмира стук её собственного сердца.
— Так вот, Лена нашла заявку на этот конкурс, уговорила меня на участие. Сказала, это большие деньги, и они должны быть нашими. За сутки я изучила грунты острова и рельеф, спроектировала первое, что пришло в голову. Нам, конечно, отказали.
— Почему?
— У меня было незаконченное образование, не было опыта, не было утвержденных проектов. У меня ничего не было. Я не могла соперничать с известными фирмами и архитекторами.
Вера поёжилась, плотнее вжимаясь спиной в его грудь, словно пытаясь спрятаться от холодного сквозняка того утра.
— Утром ещё не расцвело. В мою дверь постучали. Я открываю: на пороге два парня в костюмах из охраны. Один отстранил меня к стене, прижал, словно я собралась убегать. Другой осмотрел комнату, забрал телефоны и сонную подругу выставил за дверь в коридор. Вошёл мужчина, с презрением осмотрел нашу убогую комнатушку, потом ткнул мне в лицо распечатанные листы моего проекта.
«Твоё?» — спросил он.
«Моё», — ответила я.
«Докажи».
Я открыла свои чертежи. Он всё хмуро и сурово посмотрел, потом взглянул на меня и сказал: — Будешь на меня работать.
— С чего бы? — возмутилась я.
— Ты мне нравишься. Будешь моим архитектором проектов.
У меня тогда аж челюсть отвисла. Он, помню, поднял её одним указательным пальцем, сально пошутил что-то про мой открытый рот и добавил:
— Всё, что будешь создавать, — только моё.
Типичный эгоистичный собственник. «Сказал — будешь моей, и всё. Хоть расшибись, моё мнение не в счёт». Что он, что ты. Раз решили — значит, всё. Обсуждению не подлежит.
Стыдно, но я тогда не узнала в том мужичке с видом растрепанного воробья того самого богача с острова. Он показался мне чудаковатым, неопрятным и простеньким — словно вышел мусор вынести и случайно зашел ко мне. На людях он всегда одет дорого и стильно, умен и сдержан — весь такой богатый и успешный. А ко мне зашел запросто, чайку попить.
Он попросил парня из охраны организовать чай, сладкое и перекус. Взял стул, подсел ко мне к чертежам, и мы просидели несколько часов подряд, обсуждая его парк-отель. Спорили о том, чего он хочет и что можно сделать на самом деле. Так появился мой первый проект. Сергей Петрович застроил свой остров, а мы с Леной и Костей открыли фирму архитектуры и дизайна.
— Он тебе нравится, — понял Данмир.
— С чего ты решил? Он мой заказчик, с ним всегда интересно работать. Да, другие говорят, что у него дурной характер и в делах с ним тяжело, но к нему просто нужно привыкнуть. С виду он такой же скверный тип, как и ты, но стоит пробить первую линию обороны, подобраться ближе — и понимаешь, что внутри прячется не такой уж плохой человек.
— Значит, нравится. Ты о нём говоришь улыбаясь. Так говорят о людях, которые приносят радость. Он первый, о ком ты захотела рассказать.

Данмир прав. Сергей Петрович действительно ей нравился — как человек и как заказчик. И он стал первым человеком, по которому она затосковала здесь. Не Костя, её любимый и будущий муж. О нём вообще не хотелось вспоминать — словно о дурном сне.

За окном снова упала звезда, на мгновение прочертив бездонный, мерцающий мириадами огней небосклон. Тут, в его руках, впитывая его тепло и слушая ровное, сильное биение сердца под щекой, Вера наконец-то по-настоящему успокоилась. Мысли перестали хаотично метаться, а чувства стали простыми и ясными. Здесь был её мир. Здесь она должна была родиться. Здесь должна была прожить их «долго и счастливо». А весь тот сумасшедший бег наперегонки со временем и собой незаметно истончался, превращаясь в отголоски дурного сна.

Данмир, привыкший к стали и постоянной готовности, невольно поддался живому теплу Веры. На мгновение он прижался щекой к её макушке, вдыхая запах волос. И на миг их обожгло тихой, почти пугающей нежностью.

— Значит, в твоём мире ты много работаешь на хозяина. Он не наказывает кнутом, но платит скупее, если недоволен. Хозяин богатеет за счёт твоего таланта, а ты получаешь лишь еду и кров. Ну, может, немного откладываешь на поездки. Ты так одинока, что тебе даже не с кем посидеть, посмотреть на звёзды и поговорить.
— Мне нравится моя работа.
— Но она не сделала тебя богатой.
— У меня есть всё, что мне нужно.
— Довольствоваться малым не значит «всё есть». Это как гончару нравится делать из глины посуду. Был бы кусок глины, круг да печь — вот и всё счастье. Ты радуешься новому заданию и спешишь его выполнить, не замечая ничего вокруг. Но твой труд приумножает только доход твоего хозяина.
— У меня там хорошая, любимая работа и хорошая жизнь с любимыми, — выговорила Вера, оправдываясь и отгоняя подступающие сомнения.
— Твоему мужчине просто удобно с тобой. Ты — идеальная хозяйка и женщина. Содержишь дом, заботишься о нём, отвечаешь на его ласки. Ты самозабвенно служишь ему, что совсем ослепла и оглохла в своём счастливом мирке. Не видишь его промахов, прощаешь всё в ущерб своим желаниям и чувствам. Уверена, что там твоя жизнь лучше?
Веру это задело. Как он смог так легко и точно, всего в нескольких фразах, вскрыть всю суть её жизни?
— С чего ты так решил?
— Если бродячую собачонку начать кормить, дать ей кров и ласку, она преданно начнёт служить хозяину. — Произнёс он спокойно, будто не замечая, как эти слова жалят. Или, наоборот, замечая — и всё равно считая, что правда важнее, чем бережность.
 — Я не такая! И Костя хороший, заботливый. – В ее голосе проскользнуло сомнение. Слишком жестко обнажал правду ее мирка, словно срывал лишнюю мишуру закрывающую истинный вид. - Мы вместе с института. Я его знаю, он никогда не предаст и не причинит мне вреда.
— Ты просто привыкла, что он рядом, и не видишь ничего другого. — Сказал он не зло, а скорее устало, как человек, который слишком часто видел, как люди цепляются за привычное, даже если оно их понемногу ломает.
— Тебе-то откуда знать про отношения? У тебя нет ни подруги, ни жены. Единственная Юлина травит тебя зельем.
Данмир усмехнулся ей в волосы. Крепче прижал к себе, словно воробышка — бережно, нежно и в то же время так крепко, чтобы не вырвалась. И в этом объятии не было ни требования, ни попытки удержать силой — скорее обещание: «Я здесь. Я не дам тебе упасть».
— У меня уже есть жена, — произнёс он, и сам удивился, как приятно это прозвучало. Слова легли в воздух не как тяжесть, а как что-то правильное, будто он наконец-то назвал вещь своим именем.
— Мы же не всерьёз, — скривилась Вера, отводя взгляд к окну, где по стеклу тянулась тонкая дорожка от высохшей капли, будто кто-то провёл пальцем и не успел стереть. — Это не навсегда.
— У меня не будет другой жены, — повторил он твёрдо, будто ставя печать на собственных словах, чтобы ни он сам, ни время не смогли их стереть. — И другую женщину я не возьму. Никогда.
— Не преувеличивай. Когда я уйду, ты встретишь хорошую девушку, влюбишься, женишься, и будете жить в крепости долго и счастливо с кучей детей.
Данмир чуть помолчал, будто прислушивался к этой картине будущего — и находил её чужой, как чужую песню, которую поют на другом языке.
— Я не брал себе жены и не позволял себе никого любить, потому что знаю, что проживу недолго. Могу погибнуть в любом бою. Я хорошо сражаюсь, но я не бессмертен. Зачем оставлять вдову и сирот? — Он чуть наклонил голову, и тень от ресниц легла на скулу, сделав его лицо неожиданно уязвимым, почти мальчишеским. — Когда я встретил тебя, я впервые захотел жить и испугался смерти. Знаю, что ты уйдёшь, но за то время, что ты будешь здесь, хочу, чтобы ты была моей женой. Хочу провести это время, обнимая тебя.
Вера нахмурилась, будто пытаясь найти в его словах подвох, какую-то насмешку, но не находила.
— Почему?
— Потому что, — усмехнулся Данмир, — что бы ни произошло в дальнейшем, что бы я ни сделал, каким бы чудовищем ты меня ни увидела, я хочу, чтобы ты знала: ты моя жена, никто тебя не тронет, а если тронет, я его убью.
Она фыркнула, но в этом фырканье уже не было прежней злости — скорее попытка спрятать то, как сильно эти слова её задевают.
— Я уже заметила, насколько ты впечатляюще играешь бессердечного гадёныша.
— Кто-то должен быть жестоким, чтобы защищать остальных. А ты в своём мире не обманывайся больше.
— Я обманываюсь?
— Да. Но это пройдёт.
— Пройдёт, если я останусь с тобой? — снова фыркнула Вера, но теперь в голосе проскользнула не насмешка, а лёгкая горечь, будто она сама не верила в то, что говорила.
 — Пройдёт, когда ты увидишь другую жизнь, и твоё сердце вновь начнёт чувствовать.
— Тоже мне, знаток человеческих душ. Двурукий Демон Смерти, кромсающий людей на куски. Что ты можешь знать о любви и верности?
— Ну, я не только убивать умею.
— А что ещё ты умеешь?
Данмир задумался, и в этой паузе было что-то почти трогательное — будто он впервые пытался собрать себя не из мечей и клятв, а из чего-то тихого, незаметного.
— Убивать я умею лучше всего остального. Пытаю неплохо. По глазам хорошо читаю души, и кто виновен — сразу вижу. Потом их пытаю и убиваю или просто наказываю.
Вера тихо выдохнула, и этот выдох был похож на сдавленный смех без веселья.
— Ясно.
— Что ясно?
— Всё ясно, — прошептала она, уткнувшись носом в его плечо, будто хотела спрятаться от собственных мыслей.
Угревшись в его руках, Вера окончательно сморилась, и её сморил сон. Дыхание стало ровным, медленным, и даже напряжение, которое всегда жило в её теле, будто растаяло, как лёд в тёплой воде.
Данмир заметил, что браслет затянут слишком туго, оставляя багровые синяки и ссадины на её запястье. Он замер на мгновение, и в груди что-то больно и остро шевельнулось — не от гнева даже, а от того, как легко можно было причинить боль, не желая этого. Осторожно, стараясь не разбудить, он взял её руку и ослабил замок. Металл щёлкнул тихо, почти неслышно, и браслет чуть ослабил хватку, освобождая тонкую кожу.
Потревоженная Вера что-то промычала, сонно поёрзала, но, уткнувшись носом глубже в его плечо, засопела, уснув ещё крепче.
Данмир смотрел на её лицо, на то, как ресницы отбрасывают крошечные тени на щёки, и чувствовал, как внутри разливается странное, непривычное тепло — не то, что приходит от огня или вина, а то, что рождается, когда ты понимаешь: вот этот человек сейчас доверяет тебе даже свой сон. Он медленно провёл пальцем по краю браслета, будто хотел стереть с него всю ту боль, которую тот успел причинить, а потом просто обнял Веру крепче — не для того, чтобы удержать, а чтобы она чувствовала: пока он рядом, никто не посмеет причинить ей вред.

________________________________
Постучав в дверь, девушка дождалась, пока откроют, и юркнула внутрь, не заметив, что страж проследил за ней до самой комнаты — его тень мелькнула в коридоре и растаяла, будто её и не было.
— Чего так долго, я уже заволновалась, — Яся тревожно осмотрела подругу, проверяя, нет ли на ней свежей крови, не дрожат ли руки, не прячется ли в глазах тот самый застывший ужас, который появляется после встречи с ищейками.
— Надо уходить на рассвете, — Малуша достала из-под кровати рюкзак и поспешно начала собирать вещи, швыряя туда всё подряд: моток верёвки, кусок вяленого мяса, мешочек с солью, старый компас, который давно не работал, но всё равно был дорог.
— Ты достала доступ?
— Нет. На корабль нас не возьмут. Кругом солдаты и ищейки, они всех досматривают, даже детей. У каждого причала — цепь, у каждой цепи — пёс, у каждого пса — хозяин с хлыстом.
— Что же делать? — Яся кусала костяшки пальцев до белизны, будто могла выгрызть из собственной тревоги хоть каплю спокойствия.
— Тут Двурукий.
Яся побледнела. Затряслась так, что зазвенели медные подвески на её косе.
— Тут головорез? Надо бежать, — она заметалась из стороны в сторону, хватая то кружку, то гребень, не зная, за что схватиться, собираясь в дорогу и тут же бросая всё обратно.
— Куда? Нас не пустят в долину без документов. Меня чуть не поймали у ворот, Двурукий вмешался — и я сбежала.
— Нам конец, — обречённо выдохнула Яся и, опустившись на пол, закрыла лицо руками. — Нам конец. Он найдёт нас и убьёт. Или отдаст тем, кто платит дороже.
— Не ной раньше времени, — Малуша старалась говорить жёстко, но голос всё равно срывался. — Мы можем дойти до Красного Перевала с караванами и торговцами, перейти Седой Хребет через ущелье Вдов. Там тропа узкая, как лезвие, но она есть.
— Ты спятила? По Красному Перевалу идут только контрабандисты, которые продадут нас первыми, а ущелье Вдов половина не переходит живыми. И ты забыла, что нам даже КуНак сложно покинуть? Я говорила, надо было ночью бежать! Говорила!
— И куда бы мы сбежали?! — Малуша раздражённо бросила рюкзак на кровать, и оттуда с глухим стуком выкатился маленький глиняный дракончик — безделушка, которую Яся подарила ей в тот день, когда они решили, что будут держаться друг друга до конца.
— Ну, значит, давай вернёмся назад!
— Нет! — Яся почти крикнула, и в этом крике было столько страха, что он будто пробил стены комнаты. — Он нас просто забьёт палками до смерти. Нас всюду уже ищут. Если найдут родные, то забьют палками до смерти, а если торговцы — то продадут в рабство.
Она достала из сапога кинжал — тонкий, с потемневшей рукоятью, с выцарапанным на лезвии именем, которое уже почти стёрлось.
— Лучше я убью себя сейчас.
Малуша с интересом, почти отстранённо посмотрела, как подруга собирается себя прикончить. Яся приставила лезвие к горлу, зажмурилась, задержала дыхание — и на этом вся её храбрость закончилась. Рука дрогнула, металл скользнул по коже, оставив лишь тонкую царапину, и Яся всхлипнула, уронив кинжал.
— Зря я тебя послушалась, — она с досадой бросила оружие на пол и заплакала, уткнувшись в колени. — Дура я, дура!
В дверь постучали. Не вежливо, не выжидающе — а коротко, властно, так стучат те, кто знает, что у тебя нет права не открыть.
Девушки замерли, прислушиваясь. Тишина за дверью была тяжелее любого крика. Яся подобрала кинжал, пальцы её дрожали, но хватка стала твёрже. Малуша закинула рюкзак за спину и нащупала в кармане камень с дыркой — на удачу, хоть она и не верила в удачу уже давно.
— Госпожа, пора освобождать комнату, — сообщила хозяйка.
Но в её голосе было не раздражение усталой женщины, а дрожь, тонкая, как паутинка, которую видно только на свету. Малуша поняла: хозяйка была не одна. Ищейки приставили нож к её горлу, чтобы та выманила постоялиц из комнаты, как выгоняют кур из курятника перед тем, как пустить туда лису.
Малуша подхватила испуганную Ясю под руку и подбежала к окну. Открыла створки — петли скрипнули, будто жаловались на то, что им приходится участвовать в этом побеге. Внизу стояла телега с сеном, пыльным, пахнущим дождём и лошадьми.
— Держись за меня, — прошептала Малуша, перелезая через подоконник.
Они спрыгнули в сено, провалились в него, как в мягкую, колючую темноту, а потом свалились на землю, перекатились и вскочили.
Сзади раздался грохот — выбитая дверь ударилась о стену и повисла на одной петле. В комнату ворвались ищейки.
— Вон они! Держи их!
Пять человек выпрыгнули через окно и пустились вдогонку за барышнями, тяжёлые сапоги месили пыль, а крики сливались с карканьем ворон, круживших над крышами, будто знали, что сегодня будет много погонь и мало счастливых концов.