Звонкая ночь

Ну и дубак же стоял в ту ночь! Нос щипало так, что через пять минут на улице уже переставал его чувствовать, а пальцы в рукавицах деревенели. Но разве ж это кого-то дома удержит?
Мы выбрались из переулка и аж зажмурились: лунища светила будь здоров, снег под ней отливал синевой, а тени от хат чернели на белом снегу. Воздух сухой, колючий — вдохнёшь поглубже, и в груди будто иголками кольнёт.
Андрюха пер впереди всех. Шёл важно, как министр, и нёс звезду на палке так бережно, будто она стеклянная. Звезда, кстати, ещё от деда ему досталась — облезлая немного, зато на лунном свету блестела. Девки за ним семенили, кутались в платки, смеялись невпопад.
— Тише вы, сороки! — шикнул Андрюха. — Услышат раньше времени, колбасы не дадут.
Подошли мы к крайней хате. Соломенная крыша под снегом казалась огромным белым сугробом. Из трубы тянулся дымок — значит, печку недавно растопили. Наверняка там уже кутьёй пахнет, а может, и варениками.
Мы притихли. Сзади только санки скрипнули.
И тут как затянули:
«Добрий вечір тобі, пане господарю, радуйся!
Ой радуйся, земле, Син Божий народився!
Застеляйте столи та все килимами, радуйся!
Ой радуйся, земле, Син Божий народився!»
На морозе голоса звучали особенно звонко. Казалось, песня разносится далеко за огороды, туда, где за белыми полями уже темнеет лес.
И тут из-за соседнего плетня высунулась лохматая морда Пирата, пса деда Панаса. Пёс вообще-то суровый — муху на лету перекусит, а тут, видать, и на него Рождество подействовало. Сначала он просто сидел, склонив голову набок, и таращился на нашу звезду. А когда девки взяли припев повыше, Пират не выдержал.
Задрал морду к луне и выдал такое протяжное «Ау-у-у-у!», что мы чуть с ритма не сбились. Причём подвывал, зараза, точно в тон — аккурат там, где мы делали паузу.
— Гляди, Андрюха, у тебя в хоре пополнение! — прыснул кто-то из пацанов.
Тут мы уже не столько пели, сколько давились от смеха, стараясь всё-таки дотянуть куплет до конца. Пират, почувствовав, что его оценили, так завилял хвостом, что поднял облачко снежной пыли. Потом гавкнул в сторону двери, будто поторапливал хозяев: мол, выходите, люди добрые, тут вам такое исполнение устроили!
Занавеска в окне дёрнулась, дверь наконец распахнулась, и на порог вышел хозяин в расстёгнутом тулупе. Он глянул на нас, на Пирата — и расхохотался:
— Ну и артисты! Ну и голоса! А баритон у Пирата — хоть в консерваторию вези!
И вот стоишь там: щёки горят от смеха и мороза, мешок понемногу тяжелеет от калачей, Пират крутится под ногами и выпрашивает свою долю. И на душе так тепло, что никакой мороз не страшен.
Хорошая была ночь. С песнями, смехом, синеватым снегом до самого горизонта.