Большая игра. Гатчинский конвой. Глава 9

Глава 9. Персидский транзит

Февральское солнце 1885 года над Хоросаном не приносило тепла. Оно висело в выцветшем, пыльном небе Азии мутным жёлтым диском, заливая безжизненным светом каменистые предгорья Копетдага. Здесь, на древних караванных тропах, связывавших персидский Мешхед с русским Закаспийским округом, зима дышала колючим, ледяным ветром, который гнал по выжженной земле тучи жёлтой сухой глины и колючек.
Вдоль глубокого русла высохшего ручья, скрытый от редких пограничных разъездов скалистыми выступами, медленно двигался караван. Семь тяжёлых, навьюченных тюками верблюдов мерно переставляли ноги по кремнистой тропе. Погонщики-персы в длинных грязных халатах шли молча, низко опустив головы и укутав лица шерстяными платками от летящей в глаза пыли.
Вёл караван рослый баварец в поношенном дорожном френче и европейской кожаной кепке. Фридрих Вебер являлся официальным представителем мюнхенского торгового дома «Вебер и сыновья». В кармане его жилета лежали безупречные торговые гильдейские свидетельства, выданные в Санкт-Петербурге и заверенные персидской миссией. Но под видом дорогих кашмирских ковров и немецких ситцев верблюды Вебера везли через границу совершенно иной груз.
Караван остановился на ночлег в заброшенном саманном караван-сарае, затерянном среди холмов в пяти верстах от границы. Едва погонщики стреножили животных, Вебер прошёл в полутёмную, пахнущую навозом и вековой пылью угловую худжру. На земляном полу, прямо на потёртом походном ковре, его уже ждал человек.
Уильям Кортленд сидел в углу, лениво покуривая неизменную сигарету. В полумраке азиатской мазанки его бледное лицо со шрамами казалось высеченным из камня. В руке он держал тяжелую трость с серебряной головой волка. Рядом сидел барон Кнут, шведский связной, тайно прибывший из Мешхеда.
– Всё доставлено, мистер Кортленд, – Вебер почтительно снял кепку, вытирая рукавом пот со лба. – Последний транш из Санкт-Петербурга от графа Воронцова прошёл через наш мюнхенский банк без сучка и задоринки. Три тысячи золотых соверенов. На эти деньги в индийских арсеналах закуплена третья партия винтовок Мартини-Генри и порох. Всё уже переправлено через границу в отряды афганского генерала Гази-хана.
Кортленд удовлетворенно кивнул, выпустив изо рта струю сизого дыма.
– Вы отлично справились, Вебер. Граф Воронцов платит щедро, когда речь идет о его собственной шее. Его золото сработало отменно. Афганцы Гази-хана уже заняли высоты над рекой Кушка. Осталось нанести последний удар.
Британский ликвидатор поднялся, его трость глухо стукнула о земляной пол.
– Воронцов думает, что покупает себе свободу в Петербурге, раздувая этот пожар в Азии, – Кортленд презрительно улыбнулся. – Он надеется, что царь отправит Воронецкого сюда, на ликвидацию кризиса, и мы уберём ищейку его руками. Мы конечно же сделаем это. Но граф не понимает главного, а именно, что когда афганские винтовки заговорят на Кушке, Большая игра выйдет на такой уровень, где его министерские интриги больше никому не будут интересны. Мы заберём Туркестан, а Воронцова выбросим на свалку истории, как отработанный материал. Ловушка взведена, Вебер. Ждём гостя из Гатчины.
Санкт-Петербург. Набережная реки Мойки. Особняк графа Воронцова-Вельяминова. Середина февраля 1885 года.
Зимняя ночь в Петербурге дышала лютым морозом. Стёкла кабинета товарища министра покрылись толстым слоем ледяных узоров, сквозь которые едва пробивался блёклый свет газовых фонарей с Набережной Мойки. В комнате царил полумрак, но при этом стоял невыносимый, удушливый, смолистый жар.
Воронцов панически, до судорог боялся, что стоит углям остыть, и невидимый лазутчик сможет бесшумно спуститься в его покои прямо по тёмному дымоходу. Поэтому он под страхом смерти запретил слугам тушить камин после полуночи, заставив превратить топку в ревущий, брызжущий искрами ад.
Граф сидел за столом в тяжёлом меховом халате, ловя лихорадочный озноб посреди этого раскалённого пекла и судорожно сжимая в кармане рукоять взведённого револьвера. Его лицо под слоем серой пудры казалось маской мертвеца, глаза воспалились от бесконечной бессонницы, а губы подрагивали при каждом гулком щелчке рассыхающейся от жары мебели. Он находился в тисках, которые сжимались вокруг его шеи всё сильнее с каждым днём.
Час назад доверенный лакей, связанный со шведскими каналами, тайно передал ему доставленный пакет из плотной синей бумаги, прибывший от Мэнсфилда. Ультиматум Лондона лежал перед ним на столе, освещенное тусклым огарком восковой свечи. Воронцов перечитывал ровные строчки уже в пятый раз, и с каждым словом его сердце сжималось от смертельного, парализующего ужаса. Требовали немедленного открытия кавказских шифров, угрожая сдать его Черевину через две недели.
– Мерзавцы... Кабинетные палачи... – прохрипел Воронцов, давясь сухим кашлем и комкая синюю бумагу в кулаке.
С одной стороны его душил Воронецкий, этот невидимый «Призрак Гатчины», который подбрасывал шифры в его запертый сейф и швырял фиалки в его бокалы. С другой, его прижимал Лондон, угрожая публичной плахой и сибирской каторгой. Измена, казавшаяся ему когда-то изящной геополитической шахматной партией, превратилась в капкан, из которого не было законного выхода. Он был зажат между двумя контрразведками мира, полностью лишенный воли и защиты.
Граф медленно поднялся, его шатало от слабости. Он подошёл к окну и рванул бархатную штору в сторону. На противоположной стороне Мойки, прямо под заснеженной ивой у гранитного спуска, по-прежнему неподвижно замерла человеческая фигура в глухом чёрном чекмене и фетровой шляпе. Тень Воронецкого стояла на страже его измены.
– Я не дамся вам... Не дамся! – в исступлении прошептал Воронцов, прижимаясь лбом к ледяному стеклу.
В его воспаленном, измученном страхом мозгу окончательно созрел единственный, безумный и кровавый план спасения. Ультиматум Лондона лишил его возможности выжидать. Ему нужно было действовать немедленно. Граф бросился обратно к столу, схватил перо и лихорадочно, брызгая чернилами на гербовую бумагу министерства, начал писать шифрованное донесение своим людям, чтобы задействовать золото, переведённое в Хоросан. На эти миллионы транша афганские отряды Гази-хана должны были начать полномасштабную атаку на русские посты у реки Кушка прямо сейчас, не теряя ни дня.
Воронцов шёл ва-банк. Он раздувал этот азиатский костёр своими собственными руками, зная, что Александр III будет вынужден отправить Воронецкого на ликвидацию кризиса в Туркестан. Кабинетный изменник выкуривал «Призрака» из его гатчинской каморки прямо под пули Кортленда в пустыне. Это была его последняя ставка в Большой игре. Это была ставка ценой в международную войну и тысячи жизней русских солдат, положенных ради спасения шкуры одного петербургского аристократа.