Летняя сессия

Часть первая. Злость
Я не спал всю ночь перед экзаменом. Не потому, что боялся провалиться — я знал материал. А потому, что злился. На неё. На преподавательницу по сценической речи — Марину Сергеевну, женщину лет пятидесяти, с вечно поджатыми губами и взглядом, который всегда смотрел сквозь тебя.
Она с первого курса невзлюбила меня. Не знаю почему. Может, потому что я был слишком тихим. Может, потому что у меня были длинные волосы. Может, потому что я не смеялся над её шутками, которые казались мне глупыми. А может, потому что она просто была такой — женщиной, которая привыкла унижать тех, кто не мог дать сдачи.
На прошлой неделе она сказала при всей группе:
— Шин, у вас голос, как у мыши. Вам не на сцене выступать, а в библиотеке книги выдавать.
Я промолчал. Но внутри что-то сжалось.
А вчера она снова задела меня. На репетиции, когда я читал монолог Гамлета, она остановила меня на середине и сказала:
— Вы играете не Гамлета, а его тень. Вы понимаете, что такое боль? Вы понимаете, что такое предательство? Судя по вашей игре — нет.
Я хотел ответить. Но не стал. Потому что знал — она ждёт этого. Ждёт, чтобы я сорвался, чтобы она могла сказать: «Вот видите, какой вы несдержанный».
Я не сорвался. Я ушёл домой, сел на кровать и просидел так до утра.
А утром решил: хватит.
Часть вторая. Экзамен
Экзамен был в десять. Я пришёл раньше всех. Сел на первый ряд, сжал руки в кулаки и ждал.
Марина Сергеевна вошла, оглядела аудиторию, остановила взгляд на мне.
— Шин, вы сегодня первый. Прошу.
Я вышел. Встал перед ней. Посмотрел прямо в глаза.
— Я буду читать монолог Ричарда III, — сказал я. — Акт первый, сцена первая.
Она кивнула. Я начал.
Я читал не так, как обычно. Я вкладывал в слова всё, что чувствовал — злость, боль, обиду. Я играл не Ричарда, а себя. Своего внутреннего уродца, которого она пыталась во мне воспитать.
Когда я закончил, в аудитории было тихо.
Марина Сергеевна смотрела на меня. Её лицо было белым.
— Это было… — она запнулась. — Это было неправильно. Вы исказили образ. Вы играли не Ричарда, а карикатуру.
— Я играл то, что вы хотели видеть, — сказал я. — Вы же говорили, что я не понимаю боли. Вот. Я понимаю. И я показал вам.
Она встала. Её руки дрожали.
— Шин, вы переходите границы.
— Это вы переходите границы, — ответил я. — Вы унижаете студентов. Вы говорите им, что они ничего не стоят. Вы разрушаете их веру в себя. Я не позволю вам делать это со мной.
Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на комиссию — на других преподавателей, которые сидели рядом и молчали.
— Я… я подам докладную, — сказала она.
— Подавайте, — ответил я. — Я не боюсь.
Я вышел из аудитории. Закрыл за собой дверь. Прислонился к стене и выдохнул.
Часть третья. После
Кайус ждал меня у входа.
— Ты как? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Кажется, я только что разрушил свою карьеру.
— Или построил новую.
Я посмотрел на него. Он улыбался.
— Ты слышал?
— Слышал. Весь коридор слышал. Ты был громким.
— Я знаю.
Он обнял меня.
— Ты молодец, — сказал он. — Она давно это заслужила.
— Ты думаешь?
— Я знаю.
Мы пошли домой. По летнему Риму, по солнечным улицам, по мостовым, которые помнили ещё древние времена. Я держал его за руку и думал о том, что, может быть, я и правда перешёл границы. Но я не жалел.
Потому что впервые за долгое время я сказал то, что думал. Не промолчал. Не сдержался. Не проглотил.
И это было — освобождение.
Часть четвёртая. Запись в дневнике
Вечером я открыл дневник и написал:
«Сегодня я вывел из себя преподавательницу. Она была в бешенстве. Я знал, что делаю. Я устал молчать. Я ненавижу женщин — не всех, но таких, как она. Которые думают, что могут унижать других. Я не позволю. Больше никогда.»
Я закрыл дневник и повернулся к Кайусу. Он уже спал. Я поцеловал его в лоб и закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Новые экзамены. Новые преподаватели. Но я знал — я справлюсь. Потому что я больше не тот мальчик, который молчит. Я тот, кто говорит.
И это — главное.