Доширак

(На сцене полумрак, из глубины доносится глухой, надрывный скрежет колёс на стыках рельсов. Жванецкий выходит медленно, тяжело волоча ноги, на нём помятый пиджак, воротник рубашки расстегнут, галстук сдвинут набок. В руках тот самый потёртый, раздутый кожаный портфель, он тяжело вздыхает, ставит портфель на облупленный табурет. Извлекает из кармана помятый носовой платок, шумно трубит в него, вытирает лоб). Ну вот мы и здесь... Поезд «Москва-Чита», вагон номер двенадцать, не фирменный, упаси бог. Обычный, тот самый, где титан в конце коридора горит вечным, адским огнём, а из окна дует так, будто ты едешь на крыше, но проводница тетя Люба всё равно запрещает его трогать. И этот вечный, невыветриваемый запах: сырые простыни, плацкартные носки и вареные яйца в газете «Гудок», тяжёлая плотная атмосфера нашей с вами родины. Час ночи, за окном глухая, чёрная, беспросветная сибирская ночь, Тайга. Стыки бьют: ты-дым... ты-дым... ты-дым, в купе напротив кто-то храпит со свистом меланхолично так, с переливами, как старый баян. Сосед сверху свесил волосатую ногу в синем трико прямо перед твоим носом. И тут тебя пронзает... нет, это не тоска по родине. Это голод, чистый, звериный, ночной голод, (Он открывает портфель, залазит в него рукой по локоть, шуршит, достаёт пенопластовую коробочку, смотрит на неё как на святыню). Ты выходишь в коридор босиком, в резиновых шлёпках на тонкую подошву, линолеум холодный, липкий. Вагон качает, ты держишься плечом за стенку, в левой руке коробка, в правой эта дурацкая, хлипкая пластиковая вилочка, которая гнётся от одного твоего взгляда. Срываем плёнку, Хррррч... этот звук в ночном вагоне звучит как выстрел, сосед с баяном на секунду затихает, переворачивается на другой бок. Открываешь крышку наполовину, аккуратно, чтобы не оторвать совсем, внутри этот желтый червячный монолит. Достаём пакетики. Зубами! Надрываем зубами серебристый край, потому что пальцы влажные, они скользят. Порошок сыплется на лапшу, часть попадает на палец, ты его облизываешь... О-о-о, чистая химия, чистый яд, но язык уже горит, рецепторы кричат: «Давай ещё!». Высыпаешь сушеную траву, эти три маленьких соевых катышка... Боже мой, как они сиротливо смотрят на тебя со дна пенопластового корыта, они ждут чуда. (Жванецкий подходит к краю сцены, имитируя, что держит коробку под краном титана. Лицо его напряжено). И вот ты у титана, большой железный бак с круглым термометром, стрелка на девяноста пяти. Ты давишь на тугой, горячий латунный рычаг, Пш-ш-ш-ш-ш! Тяжелая, ржавая струя кипятка бьёт в коробку, пар моментально поднимается вверх, бьёт в лицо, очки сразу запотевают. Ничего не видно! На ощупь, по звуку понимаешь: черта! Отпускаешь рычаг, кипяток бурлит, лапша начинает глухо шипеть, впитывая влагу, Теперь назад, в купе, стараясь не расплескать этот обжигающий бульон на пальцы. Качнуло вагон! Мимо пролетает капля, прямо на подъем ноги. Ай! Больно, горячо, но коробку не бросишь, это жизнь твоя. Садишься на край нижней полки, накрываешь коробку. Вилочка... Корейские инженеры придумали втыкать её в бортик. Но бортик размок! Вилка выскакивает, крышка поднимается, выпуская драгоценный пар. И тут ты берёшь его, самый надёжный пресс в мире, свой паспорт в кожаной обложке, кладёшь сверху, ещё сверху пачку сигарет для верности. Всё пошел отсчёт, три минуты, самые длинные три минуты в твоей жизни. (Он садится на табурет, смотрит на воображаемые часы, считает секунды качанием головы). Ты сидишь и слушаешь, как лапша там, под паспортом, совершает свой экзистенциальный переход из сухого состояния в жидкое. Пахнет уже на весь вагон, проводница на другом конце коридора проснулась, потянула носом, ты чувствуешь себя преступником и благодетелем одновременно. Время! Снимаешь паспорт, он тёплый, снизу на обложке капли конденсата, вытираешь его о штаны. Откатываешь крышку, Мама дорогая... Лапша разбухла, она заполнила собой всё пространство, зелёный лук стал похож на зелёный лук, соевые шарики увеличились втрое и смотрят на тебя с вызовом. Бульон густой, кирпично-красный, сверху плавают маленькие масляные пятна чили. (Берёт воображаемую вилку, начинает яростно крутить рукой, наматывая лапшу). Ты берёшь эту вилочку, ломаешь один зуб бог с ним, трёх хватит, наматываешь, лапша тяжелая, скользкая, с неё капает. Первую порцию в рот, Хлю-у-у-п горячо так, что дыхание перехватывает! Ты начинаешь судорожно втягивать в себя воздух: ха-ха-ха-ха, пытаешься остудить её прямо во рту. Капсаицин бьёт в носоглотку, из глаз слёзы, из носа потекло, ты жуёшь эту упругую, пропитанную глутаматом массу, и понимаешь: это победа. По пищеводу покатился огненный шар, желудок, который до этого сжимался в кулак, расправляется и говорит: «Спасибо, хозяин, теперь мы поспим». Ты доедаешь лапшу, вилочка уже совсем согнулась, стала похожа на турецкий сабж, остаётся дно, самое главное, красная жижа. (Встаёт берёт воображаемую коробку двумя руками, наклоняет голову). Ты берёшь этот пенопласт двумя руками, пальцы чувствуют, как он проминается, он мягкий от жара. Подносишь к губам, пьёшь через угол, мелкими, осторожными глотками, специи осели на дне, там концентрация такая, что можно прожигать танковую броню. Горло горит, в ушах звенит, пот градом катится по шее за шиворот... Оторваться невозможно! Ты выпиваешь всё, до последней капли, до последней соринки укропа. (Опускает руки, тяжело дышит, вытирает рот рукавом пиджака). Выдох... О-о-о-х... Внутри пожар, губы распухли, как после хорошей драки, на рубашке, два свежих красных пятнышка, которые не отстирает ни один порошок в мире, ну и пусть. Ты аккуратно закрываешь пустую, покрасневшую изнутри коробку, сворачиваешь её, сминаешь в кулаке она хрустит, несёшь в мусорку у туалета. Возвращаешься, ложишься на свою полку, укрываешься этим жестким, колющим подбородок казённым одеялом с клеймом Минпутей сообщения... И засыпаешь, под стук колёс, счастливый, согретый и абсолютно защищенный от этого холодного, огромного мира. (Улыбается, подмигивает залу, берёт портфель и медленно, с достоинством уходит).