Запах ожидания или три вагона реальности

Облака ржали, как лошадки на карусели, рассказывая сами себе анекдоты.

Собачка Бифштекс сидела на своём обычном месте — между третьей и четвёртой створкой зеркального лабиринта, где двери ещё не стали дверями, в зеркальном лабиринте, где родились новые зеркала и только начали узнавать свои лица.

Они переговаривались между собой, шутили и смеялись, спорили на вселенские темы, рыгались из;за пустяков, чьё зеркало нереальней отражает мир, и писали друг другу письма, которые тут же читали всем зеркалам вслух, и ждали аплодисментов, восхищения, цветов и поцелуев.

Она смотрела на спящих пассажиров и понимала то, чего никто из них не мог понять: поезд наконец;то тронулся. Не с места. Вагон остался на остановке под названием «Здесь». Просто пространство расширилось, и всё передвинулось, переместилось куда;то туда, сквозь временную стену, в область, которая называется «Потом».

Она поднялась на задние лапки, поправила невидимый галстук — он всегда был тут, просто все не замечали, — и пошла вдоль сидений. На одном сидении лежала шляпа Насти Дискотеки — ковбойская, с перьями. Рядом с шляпой лежал дневник.

Бифштекс не умела читать. Но дневники сами читают себя вслух, когда им становится скучно: «Меня зовут Мессир Фантазёр, но это не моё имя. Моё имя я забыл в тот день, когда впервые родился. В этом дневнике все пассажиры поезда что;то записывали: кто — мудрые мысли, кто — всякую чушь, но обязательно записывали, чтоб оставить для потомков реальную летопись истории — как всё было на самом деле, то, чего не было».

Дальше страницы были пусты. Или не совсем пусты. Просто кто;то писал невидимыми чернилами, потому что ему было стыдно за то, что он написал, и он хотел сохранить это в тайне даже от самого себя. Кто;то пытался стирать чужие записи из зависти к их писательскому таланту, но они не хотели стираться, только стали блёклыми.

Бифштекс села на страницу и посмотрела вперёд. Впереди была передняя стена вагона, а за ней — не тоннель и не горизонт, а большая серая дверь. Дверь без ручки, без замка, без надписей. Просто дверь. Большая, серьёзная, настоящая. Такого в этом поезде ещё не было. Все остальные двери были зеркальными, или перевёрнутыми, или сделанными из времени, но эта… эта была просто дверь.

— Чего ты хочешь? — спросила дверь.

Голос пришёл не откуда;то оттуда, а из самого текста страницы, которую держала в лапах Бифштекс. Слова на ней двигались в ритме, будто кто;то дышал.

Бифштекс ответила, как всегда, вежливо и немного удивлённо:
— Милостивый государь, здравствуйте. И до свидания. Я хочу то, что я не хочу, — ответила собачка.

Дверь помолчала. Спящие пассажиры храпели ровным хором, как будто кто;то дал им прочесть заранее записанную инструкцию по храпу.

— Ты единственная, кто не спит, — сказала дверь. — Почему?

— Я не умею спать стоя. Я умею спать только на голове. Но сейчас у меня болит голова, и поэтому я мучаюсь мигренью и переменой погоды. Ведь наш поезд всё время едет, и меняется климат в вагоне: у нас то зима, то лето, то грязь, то пустыня. И я уже устала переодеваться из лета в зиму, и поэтому теперь хожу в валенках на босу ногу и в тулупе нараспашку.

Бифштекс повернулась, прислушалась к собственному сердцебиению, которое билось не в груди, а под хвостом.

— Я хожу под видом, что спрашиваю конфеты, а на самом деле я выпрашиваю бифштексы. Я сама это придумала, когда была маленькой и голодной. И меня кормили на убой и в три горла.

Дверь снова помолчала. Она умела молчать так громко и выразительно, что все её слышали и пытались заткнуть.

На стене появился рисунок — не нарисованный, а выросший, как одуванчик на полу. Она любила заниматься флористикой и садоводством, везде составляла букеты и выращивала цветы, и сажала их даже там, где это неуместно, например в туалете или в ванной, чтобы заходили туда как в оранжерею.

— Ты готова войти? — спросила дверь.

Бифштекс посмотрела на спящих пассажиров. На Ожидало, который во сне всё ещё шептал своё: «…ждём… ждём». А потом произнёс, улыбаясь: «Наконец;то дождались». На Глашу — свинью в розовом платье в горошек, которая теперь была частью этого вагона, как будто была здесь всегда, с начала постройки вагона.

— Я не знаю, куда там внутри, — ответила Бифштекс. — Но я знаю, что там может быть что;то экзотически вкусное. Например, яблоки в мясном бульоне. И мне жутко хочется это попробовать. Я вся горю от этой жаждущей жажды.

Люди всегда думают, что надо знать, куда идёшь. А если не знаешь — значит, заблудишься. Но, как видишь, я не знаю, куда иду, и до сих пор не заблудилась. Я просто доверяю своей интуиции и иду, просто иду куда глаза глядят. А они всё время куда;то глядят, куда я не знаю.

Дверь рассмеялась, как лошадь Пржевальского.

— Тогда входите, — сказала дверь. — Потому что снаружи вас уже нет. Но вы уже вышли наружу, которая внутри, а не остались внутри, которая снаружи.

И дверь открылась. Не в ту сторону, которая нужна для входа, а наоборот — внутрь. Как будто она приняла как данное, что она уже там, хотя она ещё здесь. Как будто она не пропустила, а приняла это к сведению, и сведения были обширными и разнообразными, так что можно было запутаться в них. Как будто Бифштекс была не вошедшей, а уже ожидавшей себя вошедшую, и дверь могла ей уступить место, чтоб она открывалась и закрывалась, но никого не впускала и не выпускала, а так только висела в воздухе для галочки, которая давно не входила в эту дверь, потому что переехала в другой район, и выходить именно через эту дверь ей стало не с руки и неудобно давать такой большой круг, чтоб выйти туда, куда ей не нужно.

За дверью оказался другой вагон. Такой же. Тот же самый. Стол с блюдами, люстры;цветы, пол с травой и одуванчиками. Только всё здесь было наоборот. Столы не ломились от еды — они были полны пустоты, но пустота выглядела сытной, как хороший обед. Официанты разносили не напитки, а воспоминания. Их нельзя было выпить, можно было только вдохнуть и вдруг вспомнить, что ты завтракал семь лет назад, в доме, который давно разобрали.

Люди здесь не спали — они только притворялись, что спят, а сами подглядывали одним глазом, не спят ли они. Они спали и бодрствовали так, будто у них было очень много дел, которые они забыли сделать. Каждый торопился куда;то, но куда — не помнил.

Один — мужчина в пальто цвета грязного тумана, — которого Бифштекс сразу узнала: это был мистер Незнакомец, человек без имени, но с фамилией, которого Фантазёр не успел до конца придумать, потому что уснул. И он придумал себя сам — просто надоело ждать, когда мистер Фантазёр соизволит это сделать, не делая.

Мистер Незнакомец проверял часы на противоударность и всё время бил по ним молотком, но стрелки у этих часов не двигались ни назад, ни вперёд, они крутились вокруг своей оси, как монетка, подброшенная кем;то случайным.

— Здравствуйте, — сказал мистер Незнакомец, увидев Бифштекс. — Вы откуда? И куда?

— Из поезда, который никуда не едет, но уже прибыл вовремя. Мне сказали, что здесь можно найти то, что можно потерять. Вот я и пришла, чтоб потерять, а потом не искать, потому что нет смысла искать то, что тебе не нужно, но ты это упорно ищешь, чтоб потом найти и выбросить.

— Здесь можно найти всё, что не вы потеряли, но оно ваше, — поправил мистер Незнакомец. — И всё, что не теряли, но нашли. Просто не все не всегда понимают разницу.

Бифштекс понюхала воздух. А воздух понюхал её и сморщился, потому что это была собака, а не ароматный цветок. Воздух здесь пахнет не едой, не цветами — он пахнет чем;то другим. Тем, что не пахнет, но всё равно издаёт аромат того, что пахнет. И пахнет чем;то, что ещё не произошло, но уже сбылось. Запах ожидания. Запах дня, который наступит, если ты не успеешь его пропустить. А ты так стараешься его пропустить, что даже не получается это сделать, и он наступает вопреки твоему нежеланию.

— А где другие? — спросила она. — Где все те, кто был в первом вагоне?

Мистер Незнакомец улыбнулся первой улыбкой за сто лет, купленной на распродаже со скидкой. Он знал что;то, чего не знали остальные. То, что не знал он сам. Он был человеком без имени, но с фамилией, а значит — человеком, у которого имя могло быть любым, и поэтому он откликался на все имена одновременно.

— Они в другом вагоне, — сказал он. — Всегда в другом вагоне, которого нет, но он есть.

— А я кто здесь?

Мистер Незнакомец посмотрел на неё внимательно, как на слово, которое ещё не решили, нужно ли его придумывать, потому что желания меняются, а голод желаний остаётся, когда не знаешь, что желать.

— Ты не можешь сказать, чего хочешь, потому что каждый момент — другое желание. Но ты точно знаешь, что хочешь того, что не знаешь.

— Я хочу идти дальше, — сказала она. — Туда, куда не смотрят часы. Туда, куда не едет этот поезд. Куда можно прийти, не зная, что пришёл.

Мистер Незнакомец вздохнул, не вздыхая.

— Тогда иди, — сказал он. — Но знай: следующий вагон будет ещё сложнее. Там будут двери, которые не откроются, потому что они открыты, но ты этого не видишь в упор. И люди, которых нельзя узнать, потому что они сами не узнают себя. И времена, которые не хочется ждать, но они уже пришли. Но это нормально. Это всегда нормально. Когда ты идёшь не туда, а просто идёшь, всё становится простым и непонятным.

Бифштекс шагнула через порог. За ней дверь закрылась. Не хлопнув, а закрыв медленно, с удовольствием, как книгу, которую не читали перед сном, но уже знают, что там написано, та, которая уже успела оставить хорошее впечатление от непрочитанного.

Третий вагон. Там было тихо. Тише сна. Тише пустого блюдца. Тише шёпота Ожидало. Тише всего, что могло быть тише. Тише молчанья и тише тишины, которая не разговаривала, потому что была глухонемой.

На стенах висели только пустые рамы. В каждой раме — ничего. Но это ничего было значительным и величественным. Ни картины, ни портрета, ни неизвестного поэта, который забыл написать стих и начал рисовать. Просто пустота. Чистая, глубокая, аккуратная, причёсанная и наглаженная, как на свадьбу.

Из первой рамы вышла рука. Потом вторая, потом нога, потом вторая, потом тело, потом голова. И оно так выходило долго и упорно, а когда наконец вышло полностью, собралось целиком, как капли в лужу, и улыбнулось, не улыбаясь. Лёгкая, прозрачная, как дыхание на стекле, — невидимого пассажира, дышащего на ходу поезда с той стороны на стекло и пишущего пассажирам послания и добрые пожелания.

Рука протянулась к Бифштекс и показала ей маленький предмет. Маленький предмет был большим, поэтому прикидывался маленьким. Предмет был размером со слона, круглый, светящийся тёплым жёлтым светом. Он напоминал монету, но на монете не было ни герба, ни номинала. Там было написано одно слово. Маленькими буквами, аккуратно, будто писал ребёнок, боящийся ошибиться: «Я тут. А ты где?»

Рука показала кукиш самой себе и сказала: «Тут». «Тут — это не там», — повторила ещё раз, с другой интонацией, и растворилась в раме.

Рама осталась пустой. Но Бифштекс видела это слово. И теперь оно было у неё в голове. Как мысль, которая пришла не от неё. Как подарок, который не просят.

Она положила «Тут» в карман. Карман оказался глубоким, как вечер, прозрачным, как окно поезда, как путь или маршрут, который идёт туда, куда не едет поезд. «Тут» легло в карман мягко и тепло, как маленькое ручное солнышко.

Бифштекс огляделась. Третий вагон был больше, чем предыдущие, но меньше по объёму и размеру. Не физически — просто он занимал меньше места, чем второй вагон, а второй был больше первого. Но чем меньше пространство, тем больше в нём вмещается. Тем больше в нём тишины. И в этой тишине можно было услышать звуки, которые раньше были заглушены музыкой, смехом, падением в объятия друг друга, кисельной танцевальной мелодией, хлюпаньем пузырьков, шёпотом Ожидало и храпом всех сразу. Теперь можно было слышать то, что было здесь всё время.

Шум времени. Он звучал не как секунды и не как минуты. Он звучал как шум моря, которое не видит берега, как дождь, который не знает, куда и зачем капает, как шаги человека, который топает, но не идёт, или идёт куда;то туда, куда все идут.

Шум был тихим, ровным, спокойным. Он не торопил, не жалел, не укорял. Он просто был. Как «Тут». И чем больше вопросов возникало, тем больше прорастало цветов из карманов пустоты, и скоро ты становился похож на ходячую оранжерею.

И Бифштекс поняла: третий вагон — это вагон памяти. Памяти поезда. Памяти мира, который мелькал за окном поезда, который никуда не идёт, но всегда прибывает вовремя: джунгли, степь, морозный лес, луга. Всё, что проходило мимо, всё, что смотрело в окно и не видело ничего, даже себя, идущего за окном, и кроме иллюзий шкафа, — всё осталось здесь, потому что это никуда больше не пускали.

Она встала и надела валенки на босу ногу и тулуп нараспашку. Встала на ноги, как обычно. И у неё их две.

Поприветствовала пустоту:
— Милостивый государь, здравствуйте. И до свидания.

Тишина ответила ей тоже приветливо, но по;своему: в углу вагона появился стул. Стул простой, деревянный, без резных узоров, без украшений, без тайн. Обычный. Скучный. Настоящий. Который сколотили на скорую руку, чтоб лишь бы было на чём лежать, свернувшись в три погибели калачиком.

Бифштекс подошла к стулу и села. Посидела. Подождала, что он ей скажет. Но стул был нелюдимым и неразговорчивым, поэтому стал взахлёб рассказывать ей всю свою жизнь, начиная с того момента, как он был ещё деревом.

И она поняла, что это самый главный вагон во всём поезде. Самый важный. Самый честный. Самый;пресамый. Потому что здесь нет музыки, которая течёт, как кисель. Нет картин, которые говорят вместо стихов. Нет зеркала, которое отражает всё наоборот. Здесь только стул, тишина и память — всё, что было, всё, что будет, всё, что может быть, если не смыть пятна времени с рукавов.

Снаружи послышался звонок. Громкий, чёткий, вокзальный. Будто кого;то вызвали. Того, кого не вызывали, но он пришёл.

Бифштекс вскочила. Звёздочки в кармане затряслись, как пойманные бабочки. Стул остался пустым. Тишина — терпеливой.

Бифштекс побежала вперёд. К новой двери. К новому ожиданию. Но прежде чем открыть, она обернулась и посмотрела на три вагона, которые были позади. На первый — полный жизни, смеха, Глаши, пузырьков и людей, спящих, облокотившихся о время. На второй — полный пустых страниц и имён, которые стирали сами себя до последнего, не желая стирать себя. На третий — полный тишины, памяти и стула, который ждал. То, чего он уже ждать устал, потому что он сам не знал, чего он ждёт, но всё равно ждал, думая, что со временем всё прояснится и всё станет ясно, чего он ждёт, не ожидая.

Собачка улыбнулась и легла, закрыв мордочку лапой.

Поезд всё ещё никуда не ехал. Но Бифштекс уже ехала в своём сне. И это было для неё достаточно.